Чтение онлайн

Внизу, в темноте, под тканью дорогих брюк, пульсировала боль. Не просто эрекция. Это была демонстрация силы. Каждая вена налилась кровью, каждая мышца сжалась, требуя выхода, утверждая право собственности ещё до того, как собственность была получена.

Я не мог терпеть. Мысль о том, чтобы войти в дом, подняться в спальню, лечь на ту пустую, стерильную кровать — была невыносима. Это должно было произойти здесь. В этой металлической скорлупе, пропитанной её запахом. Первое жертвоприношение. Первое освящение.

Я расстегнул ширинку. Змейка разошлась с тихим, пошлым звуком. Ткань отпала. И он вывалился наружу — тяжёлый, влажный от предэякулята, тёмный и злой на вид, как дубина. Он жил своей собственной жизнью, подёргиваясь в такт бешеному стуку сердца.

Я не убрал правую руку от лица. Я вжимал её в себя, втирая в поры остатки её прикосновения, её ауры. Левой же, дрожащей, я обхватил себя у основания. Кожа была горячей, почти обжигающей.

И я начал.

Не мастурбацию. Ритуал.

Я водил по головке, болезненно возбужденной медленно, с давлением. Представляя, что это не кожа, а её бедро. Тонкая ткань платья. Потом сама кожа — бледная, гладкая, холодная снаружи и тёплая изнутри. Я слышал в голове её тихий, ровный голос: «Мне двадцать лет». И представлял, как этот голос сорвётся на стон. Не от боли. От осознания. От понимания того, кто теперь является центром её вселенной.

— Моя… — прошипел я в ладонь, пропитанную её запахом. — Моя. Моя. Моя.

Каждое слово было толчком. Рука двигалась быстрее. Грубо, без изысков. Это было не для удовольствия. Это было для метки. Для утверждения. Я покрывал пассажирское сиденье своей липкой, пахнущей медью смазкой, помечая территорию. Её будущее место. Место, где она будет сидеть, пока я буду везти её сюда, домой. Место, которое уже будет знать запах её нового хозяина.

Дыхание стало рваным, хриплым. В глазах поплыли тёмные пятна. Я видел не салон автомобиля. Я видел её.

Её живот, плоский сейчас, но который я сделаю круглым, тяжёлым, полным. Её бёдра, которые будут раздвинуты для меня, всегда, когда я того пожелаю. Храм, построенный из её костей и плоти. И я — единственный прихожанин. Единственный бог.

Спазмы накатили волной, свинцовой и безжалостной. Я вдавил лицо в свою же ладонь, вонзился зубами в мякоть у основания большого пальца, чтобы не закричать. Горло издало дикий, животный звук, заглушённый кожей и плотью.

Это не был оргазм. Это было извержение. Вулкана желания, копившегося всю жизнь и нашедшего, наконец, свой кратер.

Я кончил. Безудержно, обильно, с судорогой, выгибающей спину. Тёплая, липкая жидкость заляпала сиденье, брюки, мою руку. Запах спермы, густой и терпкий, смешался в салоне с её призрачным ароматом, создав новую, чудовищную смесь. Запах обладания. Запах начала.

Я сидел, обмякший, дрожащий мелкой дрожью, как после долгого боя. Воздух был спёртым, сладковато-отвратительным. Свет от луны, пробивающийся через лобовое стекло, падал на белесые брызги на чёрной коже сиденья.

Я медленно отнял руку от лица. На коже остались красные отметины от моих же пальцев и отпечаток зубов. Я посмотрел на свою левую руку, липкую, испачканную. Потом на сиденье.

И тихо, очень тихо рассмеялся. Хриплый, безумный звук, сорвавшийся с губ.

Всё было правильно. Совершенно.

Я не просто захотел её. Я освятил место для неё. Принес первую жертву. Начал строить алтарь.

Я вытер руку о брюки, не глядя. Достал из бардачка упаковку влажных салфеток — на случай, если придётся оттирать кровь. Сегодня они оттирали другую биологическую жидкость. Я методично, с холодной, вернувшейся сосредоточенностью, вытер сиденье. Не дочиста. След должен остаться. Напоминание.

Потом вытер себя.

Я вышел из машины. Ночной воздух ударил в горячее лицо, смывая последние следы лихорадки. Я был спокоен. Решителен.

Теперь мой особняк это не просто дом. Это был ковчег. Ковчег, который скоро примет на борт моё самое ценное приобретение. Мою святыню. Мою Кейт.

Я пошёл к дому, твёрдым шагом. Внутри всё ещё бушевало пламя, но теперь оно было заключено в стальную печь моего намерения.

Всё только начинается. Сначала — наблюдение. Изучение. Потом — планирование. Безупречное, как часовой механизм. И наконец — действие. Тихий, неотвратимый захват.

Она станет моей религией. А я — её пророком, жрецом и единственной реальностью.

И горе тому, кто встанет на нашем пути.

Кертис

«Самая страшная тюрьма — это не та, куда тебя посадили. Это та, которую ты построил вокруг себя из собственных принципов. И самая страшная пытка — осознать, что ты стал своим же надзирателем. И начал наслаждаться видом со сторожевой башни.»

— Кертис Ричардсон

Вода била с неумолимой, стальной струёй. Ледяные иглы впивались в напряжённые мышцы спины, но не смывали. Они замораживали — снаружи. Внутри же всё горело. Горело ядом осознания.

Рука, впившаяся в кафель, побелела в суставах. Другая ползла по лицу. Не ладонью — костяшками пальцев. Они скользили по мокрой коже, ища… что? Знакомый рельеф шрама? Да. Он был там, грубая граница между «до» и «после». Но я искал не его. Пальцы сползли выше, к виску, к краю челюсти — будто пытаясь нащупать линию отрыва. Шов. Зацепку. Ту самую, невидимую границу, где сегодня вечером закончилась моя кожа и началась маска.

Маска Коула. Его ухмылка. Его прищур. Его бархатный, не терпящий возражений тон. Она легла на меня, как вторая кожа. И снялась с таким треском, словно отдирали вместе с верхним слоем плоти.

От этой мысли тело выгнулось в судорожном спазме. Рёв, глухой и яростный, застрял в горле. Я выхватил с полки мочалку — не мягкую губку, а ту самую, жёсткую, из грубого волокна, что скорее скребок, чем средство для мытья. Щетина впилась в ладонь.

Я начал тереть. Не мыться. Сдирать.

Сначала шею, где вены вздулись от немой ярости. Грубая ткань прошлась по коже, оставляя мгновенные алые полосы. Боль — острая, чистая, честная. Я зажмурился, вжимая щётку глубже. Потом — плечи, бицепсы, грудь. Движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного: стереть. Стереть след чужого прикосновения? Нет. Стереть след собственного превосходного подражания. Стереть то удовлетворение, что мелькнуло в глубине, когда я увидел, как работает его метод. Как страх становится рычагом. Как воля ломается под тяжестью правильно подобранного тона.