Чтение онлайн

И тут Ника сделала ужасное — она поднесла нож к губам и слизала кровь. Костя не выдержал и убежал в ванную, закрылся, умирая от самого нелепого в мире возбуждения, и быстро, очень быстро и стыдно кончил, сидя на краю чугунной ванны, а с веревок свисало еще влажное постельное белье, какая-то простыня, пахнувшая «Тайдом». Фу!

Когда он оттуда вернулся, вся честная компания сидела на кухне. Водитель отпаивал коньячком напуганную девчонку, а Ника сидела за столом, покрытым желтой клеенкой, и курила сигарету, стряхивая пепел в кружку. Костя уселся напротив и вытащил из пачки «Мальборо» одну сигарету.

— Полегчало? — хихикнула Ника.

— Я чувствую себя немного… опустошенным, — растерянно ответил Костя.

— Мог бы меня позвать.

Доброе утро, вам что-нибудь подсказать, нет, спасибо, я просто смотрю, хорошо, будут вопросы, обращайтесь, о, Марк, привет, ты чего опоздал, Костя, привет, прости, проспал, пробки, ну какие пробки, Марк, мы же в маленьком городе живем, тут дойти десять минут, ну Кость, не отчитывай меня, сам попробуй дойти, ладно-ладно, не ной, только, ради бога, не ной, заходи в подсобку, переодевайся, и, Марк, когда ты уже футболку постираешь, от нее воняет, добрый день, здравствуйте, вам что-нибудь подсказать?

Марк ушел переодеваться, а Костя тем временем возблагодарил Вселенную за то, что рабочие хлопоты хоть как-то отвлекали его от воспоминаний о вчерашнем вечере. Да черт бы с ним, с вечером этим, Сморыгин — негодяй, убийца своей собственной гражданской жены, который даже после смерти остался прелюбодеем. Но, черт побери, вся эта сцена, похожая то ли на репортаж из криминальной хроники, то ли на сериал с канала «Россия-1»… А Ника, Ника эта — безжалостный ангел смерти, несчастная жертва бытового насилия, сумевшая только после гибели найти отмщение, да и то не сразу, — Ника была чертовски, просто оглушительно прекрасна.

— Костя, — Марк прервал его душевные терзания, легонько тронув за плечо, — с тобой все в порядке?

Чуть позже — Марку потом довольно часто придется произносить именно эту фразу — Костя зафиксирует в своей памяти, что это был первый, торжественный момент ее произнесения. Впору было разрезать алую шелковую ленточку.

— КОСТЯ, С ТОБОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

— А?

— Ты готов познакомиться с Варенькой? — заискивающе заглядывая в глаза, спросил Марк.

Варенька. Та самая Варенька. Варенька, которая должна была вернуться из отпуска и вернулась так вовремя и так не вовремя.

— О боги, — встрепенулся Костя и даже подскочил со своего стула. — Я Костя.

Варенька была очаровательной толстушкой с кудрявыми подстриженными под некоторое подобие каре светлыми волосами. Были у нее очаровательные щечки, и ямочки на щеках, и пухлые губки, накрашенные блеском, а еще ресницы — боже, что у нее были за ресницы! Длинные, пушистые, да не искусственные, а натуральные, лишь слегка подкрашенные черной тушью. И были у нее светлые ярко-голубые глаза, и была она в целом крайне, чертовски симпатичная. Лицо ее показалось Косте смутно знакомым. И тут она заговорила.

— Григорьев? — недовольным тоном произнесла она.

Костя ничего не успел ответить, как она уже скрылась в подсобке, где скинула пальтишко и сумку. Сумка у нее была огромная, как мешок с картошкой.

— Я тебя помню! — из подсобки прокричала Варенька. — Я училась на два класса старше. Ты моей подруге ужасно нравился.

Вчерашнее это доказательство славы и популярности ничуть не обрадовало Костю. В словах Вареньки звучала явная враждебность.

Марк, про которого все забыли, поспешил спрятаться за стойку. Сейчас он занимался тем, что делал вид, будто пересчитывал кассу. На самом деле пересчитывать было нечего: салон только открыли, выручки было с гулькин нос.

— У нее просто не было вкуса! — впечатала слова в воздух Варенька, вернувшись из подсобки.

Она была такая славная, румяная, точно вернулась с мороза, и еще очень живая — Косте аж непривычно стало. Золотистые кудряшки упрямо лезли на глаза, а Варенька их упорно откидывала. И тут — память все-таки подключилась — Костя сообразил, где ее видел.

— Тебя же по телевизору показывали, да? — Костя с нервным пшиканьем открыл бутылку «Пепси».

Варенька недовольно скрестила руки на груди.

— Ты же вроде как стендапом занималась? — Костя продолжил брать интервью. — А чего бросила, ты же клевая была?

— Чего? — возник из небытия Марк.

Он закрыл кассу (Костя это видел боковым зрением, так как не переставая таращился на Вареньку), вылез из-за стойки и, обогнув ее по периметру, подошел к Вареньке.

— Какой стендап? О чем ты, Костя?

Марк вертел головой, разглядывая то Вареньку, то Костю.

— А ты не знал?

Варенька раскраснелась пуще прежнего, но упрямо молчала, поджав губы.

— Я телевизор не смотрю с две тысячи шестого, — сообщил Марк. — Вот как последний свой «Голдстар» пропил, так и не смотрю.

— «Голдстары» переименовали еще в девяностых, — уточнил Костя.

— Вот и я о чем, — ответил Марк и повернулся к Вареньке. — Так ты, выходит, звездой была?

— Я на ТНТ выступала. И нет, я не была звездой, но… Черт.

Внезапно она перестала краснеть и стала бледной, как луна.

— Так чего ж ушла-то?

— Блин, — Варенька взяла со стойки Костину бутылку «Пепси» и машинально повертела ее в руках. — Я же сцены боюсь до усрачки. Мне все говорили, что я кайфовая, и что я смешная, и что шутки у меня интересные, — одним движением она стащила колпачок с бутылки. — А я не могла. Серьезно, я после каждого выступления бежала в туалет блевать и не выходила оттуда, пока не успокоюсь. Я там могла два часа просидеть, — Варенька сделала глоток. — Никому не дано понять, что это за ощущение, когда ты так боишься сцены и камер. Когда ноги трясутся и становятся ватными, и они тебя ни хрена не слушаются, и пот холодный прошибает, а тебе еще надо улыбаться и с людьми разговаривать. Но сейчас у меня все хорошо, есть муж и ребенок, — как-то очень внезапно добавила Варенька и поставила бутылку на стойку.

Варенька была славная. Она отчего-то недолюбливала Костю, это было заметно по недосказанным фразам, по стыдливо опущенным глазам, по нервным жестам, с которыми она теребила кудряшки. С возвращением Вареньки жизнь в «Азии-Мобайл» потекла значительно веселее, насколько это вообще было возможно.

А Костя, памятуя о том, что время в Воскресенске-33 течет не так, как положено, повинуясь своей собственной логике, завел отрывной календарь, точнее, даже два. Оба он купил в палатке «Роспечати», что на углу Столетова и Рыбакова, где торговала милая бабулечка в огромных очках с роговой оправой. Эта бабулечка все время вязала. Сколько ее помнил Костя (а помнил он ее с раннего детства, еще с той поры, когда эта палатка называлась «Союзпечать» и на углу Столетова и Рыбакова был обувной магазин, позже замененный на супермаркет «Ярче»), она все время вязала. Только с недавнего времени Костя начал внимательным глазом подмечать странности. Точнее, странность была одна — бабуля вязала шапочку, милую дамскую шапочку кокетливого сиреневого цвета. И вязала она эту шапочку уже более десяти лет, и каждый раз Костя заставал ее на одном и том же моменте, и каждый раз шапочка оказывалась практически готовой, а потом Костя снова стучался в закрытое окошечко палатки, и старческая рука, унизанная кольцами, ему открывала, и каждый раз он видел это незаконченное сиреневое вязание. Чуть позже он начал понимать, что и бабулечка-то не меняется. Сухонькая, сморщенная, седая как ночь, в огромных очках, плечи покрывает коричневый кардиган. Ни кардиган, ни старушка, ни вязание не изменились почти за тридцать лет. Название только поменялось.

Костя купил в «Роспечати» два одинаковых отрывных календаря. Чудо — прежде он был уверен, что такой нафталин уже давным-давно не продается. Один календарь он повесил в подсобке, прямо над микроволновкой, другой — у себя на кухне. Каждый раз, уходя из дома, он отрывал по одному листочку. Там на обратной стороне были рецепты. Двенадцатого октября, собираясь на работу и допивая горький кофе, он оторвал соответствующий листок. На обратной стороне был рецепт салата «Мимоза».

Картофель и морковь отварить до готовности. Остудить, почистить. Натереть морковь на мелкой терке…