Чтение онлайн

— В тот день я сошла с ума, — сделав осторожный глоток, произнесла Диана. — В тот самый день, когда меня отчислили из института и я поняла, что моя жизнь закончилась. И ведь, черт побери, я оказалась права, капец как права — моя жизнь и в самом деле закончилась. Институт экономики и бизнеса Алены Сахаровой — слышали о таком?

— Ни разу. — психиатр недоуменно поморщился.

— Коммерческий вуз-однодневка. Отец запихнул меня туда, потому что начал уже догадываться, что я тупая, как креветка. А я из этого богом забытого места умудрилась вылететь. В общем, в тот день, когда я должна была лететь домой, в Воскресенск-33 — вот еще одно забытое богом место, — я и сошла с ума. Ни хрена не помню из того, что происходило. Куда-то там я ехала, такси вызывала, что-то делала в аэропорту — как взрослая. Но все это будто не со мной происходило. Я даже не видела ничего толком и не слышала. Будто находилась на самом дне, под толщею вод, как глубоководная рыбка. Я даже не помню, из какого аэропорта приехала. Костя утверждает, что из челябинского, мол, у меня билетик даже сохранился. А я упорно помню аэропорт Кольцово, — Диана залпом допила оставшуюся воду. — Но одна мысль крутилась в моей голове как проклятая, и я ее отчего-то помню. Ничего не помню, а эту мысль помню. Я очень-очень хотела трахнуть Григорьева-старшего. Я летела не домой — там бы меня убили сразу, мой отец шутить не будет. Я летела, чтобы трахнуть Григорьева.

— И? — на лице Муравьева отобразился интерес.

— В итоге я трахнула Григорьева, но не того.

Все это было вчера, а сегодня Диана сидела за столом, и кухня казалась непривычно маленькой и неуютной, и хотелось уже сдернуть эту дурацкую клеенку со стола, выбросить ее в мусорку, а потом взять да и спалить всю квартиру, чего мелочиться. Фу, какое мещанство, какие дурацкие магнитики на холодильнике, Костя их, что ли, собирал, неудивительно, у него всегда был дрянной вкус, вот что с ним такое произошло после того, как его с завода уволили, вот ведь дурачок, он так и не понял, что я все знаю. Тогда у меня просто не было сил на то, чтоб ему сказать, да е-мое, у меня не было сил на то, чтобы ложку со скатерти поднять, а теперь мне все равно.

Диана зашла в спальню, уселась за компьютер — Костя недавно купил удобное кресло, так занятно на нем было вертеться туда-сюда. В спальне царил полумрак, блэкаут-шторы почти не пропускали дневной свет. Диана включила компьютер и зашла под своим паролем на сайт «Вконтакте». У нее с Костей по дурацкой сентиментальной традиции был один аккаунт на двоих, и он сто лет уже не обновлялся, но благо Диана помнила пароль от своего старого аккаунта, заведенного, когда она еще училась в институте. Оу, фотография не обновлялась с 2006 года. Так-так, найти что-то новенькое. Она порылась на «Яндекс. Диске», нашла приличную фотку, кажется, ее Костя в прошлом году делал, и загрузила новый аватар. Неплохо, неплохо. Распущенные волосы, загадочная полуулыбка, подбородок вперед, на депрессию ни намека. Ненавистное, но, вероятно, довольно красивое лицо.

Диана минут пять листала ленту и уже собралась закрыть сайт, но тут неожиданно пришло сообщение — кто-то хотел добавиться в друзья. Видимо, какой-то донжуан, которому нечем заняться в половине одиннадцатого утра, прельстился эффектной аватаркой. Диана хотела было отклонить приглашение, но тут увидела, кто ей написал, и сердце больно заныло в груди. Либо это чья-то шутка, решила Диана, либо мой насмешливый и беспокойный бог в кои-то веки решил проявить милосердие.

Она не сошла с ума после того, как еще пятилетней крохой, тихой и напуганной, ее похитили злые люди, вооруженные до зубов, сердитые и молчаливые, почти как отец; она не сошла с ума, когда ее нарочно сломали, точно бракованную куклу, а потом починили; она не сошла с ума, когда, еще до поломки, впервые посмотрелась в зеркало и расплакалась горькими слезами, оттого что увидела, насколько она уродлива, и голоса в голове, настойчивые, не терпящие возражений, заставили ее разбить проклятое зеркало, и зеркало треснуло, пошел удар по амальгаме, а Дианину руку потом зашивали в травмпункте, и угрюмая медсестра все смотрела на нее исподлобья. «Это точно не насилие?» — задала медсестра дежурный вопрос. «Нет, это я сама», — так же дежурно ответила Диана.

Она не сошла с ума после того, как разбила в доме все зеркала. Потом ей запретили заниматься тем, что хоть на короткое время избавляло ее от чувства собственной никчемности, — модельным бизнесом. Ее хвалили, ей пророчили неплохую карьеру, благо были все данные, но отец, наслушавшись бывалых друзей, убедивших его в том, что это грязный бизнес, сменил курс, и по случаю смены курса произошло несколько семейных скандалов. «Толь, но ей же нравится, Толь, ну она же год в больнице провела — зря, что ли?» — «Мать, замолчи, ты ничего не знаешь, замолчи и меня послушай: шлюху я в доме не потерплю».

Она не сошла с ума после того, как ее любовь, единственную любовь всей ее жизни, разбили и сломали, уничтожили и превратили в кусок бесформенного человечьего мяса, покалечив прекрасное, безупречное тело, еще дышащее, еще живое, и в луже собственной крови и блевотины оставили умирать. Она не сошла с ума, она просто в голос зарыдала, упав ничком на холодный паркет в прихожей, зарыдала, проклиная себя, своего отца и весь этот чертов город, и потом поняла, что не может дышать, что воздух в квартире закончился, начался припадок сродни эпилептическому, ее тело забилось в конвульсиях, и мать вызвала скорую, скорая приехала, молодой фельдшер вколол галоперидол, и Диана успокоилась.

— Будь ты проклята, — наутро сказала Диана, обращаясь к матери.

— Я-то здесь при чем? — удивилась мать. — Проклинай своего отца!

— Я проклинаю вас обоих, — не разжимая зубов, ответила Диана.

Она не сошла с ума, когда ее отправили в Москву учиться в дорогом и абсолютно бесполезном вузе имени Алены Сахаровой.

Диана Белогорская сошла с ума, когда, стоя в вестибюле аэропорта Внуково (или Домодедово, или Шереметьево) и смотря на расползающиеся, ускользающие от нее буквы на табло, внезапно поняла, что забыла, куда ей лететь, в какой аэропорт, какой авиакомпанией, каким рейсом, и чем дольше она стояла, невидящими глазами пялясь на табло, тем меньше понимала, где она находится, и что это за странный экран, и куда спешат эти толпы безликих людей. Позже, рефлексируя на тему своей душевной болезни, Диана, к тому времени уже Григорьева, пришла к выводу, что, если бы хоть кто-нибудь заметил ее состояние и предложил бы помощь или вызвал бы скорую, ничего бы не случилось. Нельзя ей было возвращаться в Воскресенск-33, ох нельзя! Впрочем, Диана могла лечь навзничь посреди гейта — никто бы не заметил.

Тот день отложился в памяти Дианы как череда бессмысленных кадров со старой кинопленки — хаотичных, дерганых, лишенных всякого смысла. В объектив невидимой камеры попали и покинутая московская квартира на улице 26 Бакинских Комиссаров, и огромное здание аэропорта, и какие-то разрозненные кадры между этими двумя моментами. Единственное, что Диана запомнила точно, — в тот день была жуткая, почти непереносимая духота. Диана в спешке собрала вещи, потом вызвала такси и только в такси вспомнила, что забыла сделать кое-что важное.

Квартирная хозяйка.

Диана снимала комнату на юго-западе Москвы, недалеко от станции метро, которую люди без фантазии нарекли (видимо, чтобы никто не догадался) «Юго-Западной». Деньги на оплату жилья ей регулярно отправляли банковским переводом — приходилось отстаивать длинную очередь в отделении Сбербанка. Паспорт, пожалуйста; да не толкайтесь; господи, тут же очередь, неужели нельзя работать чуть быстрее… Что ж, такова судьба всех провинциалов в столице.

Черт, квартирная хозяйка явится завтра за деньгами — вот она удивится, когда узнает, что одна из девчонок, то есть, разумеется, Диана, съехала. А еще больше удивятся две другие девчонки, Маша и Рита. Квартира нашлась по объявлению «Ищем соседку, девушку, русскую, без вредных привычек и животных, 12 000 плюс счетчики, коммунальные услуги делим на троих, до метро «Юго-Западная» 15 минут быстрым шагом». Здрасьте, я Маша, это Рита, очень приятно, проходите, смотрите. Рита (стоп, или Маша?), кстати, училась в РУДН и каждое утро ходила пешком до метро «Беляево». Институт имени Алены Сахаровой располагался возле «Третьяковской».

Так вот, Диана удрала из Москвы, не предупредив своих соседок по съемной квартире, причем удрала за сутки до дня икс. И ей было решительно наплевать на то, где они найдут недостающие деньги. Это их проблемы. Диану, которая так и не научилась отличать, кто из них Маша, а кто Рита, совершенно это не волновало. По правде говоря, они обе ее раздражали.

Маша (кажется, да, Маша — это которая брюнетка с татуировкой в виде бабочки на левом плече) ужасно громко топала, у нее был невыносимый тошнотворный парфюм, она часами лежала в ванне, и, пока она там лежала, купая в мыльной пене рыхлое тело, в туалет зайти было невозможно: ванная и туалет в съемной квартире были совмещены. Рита (Рита рыженькая, со стеклянными серыми глазами, в которых никогда не было ни малейшего выражения, и это она училась в РУДН, точно) постоянно с кем-то разговаривала по телефону через блютус-гарнитуру, и эта ее привычка ужасно раздражала, а разговаривала она всегда, даже обедая, даже сидя в туалете, и свихнуться можно было от такой общительности, и Диана пару раз прятала эти блютус-гарнитуры и пару раз просто выкидывала в мусор, но Рита упорно их находила, и радиостанция продолжала свою работу. «А он что? А ты что? А как же Витя? А он с кем? С ума сойти! Боже, я в шоке!» Диана иногда думала, что у Риты напрочь отсутствуют собственные мысли, и единственное, на что она способна, — это трепаться по телефону с такими же ограниченными дурындами, как она сама.