Эльфийская ведьма
Шрифт:
Не просит она им этого унижения. На всю жизнь запомнит, как привели её в громадный гулкий зал с колонными из дымчатого хрусталя, люстрами с драконьим пламенем. За длинным малахитовым столом собрались ведьмы и чародеи королевства. Прекрасные, равнодушные… На длинных церемониальных одеяниях блестели бриллианты и изумруды, в высоких причёсках благоухали цветы…
– Девочка… Ах, что с ней? Не взрослеет? Разберёмся. А знаете, я сейчас выставку делаю, не хотите прийти посмотреть. Новое слово в живописи. Я синтезировал уникальный цвет, позволяющий…
– А племянница главного менестреля вышла замуж за…
– Ей платья на свадьбу шил сам…
– Поглядите, какой я браслет я заказала у мастера Фиарбелла…
– Ах, девочка, ну, раздевайся, маленькая. Что, не маленькая уже? Разберёмся. Говорят, королевство Ирь готовит нападение на Кавиру.
– Они уже двадцать лет, как оружием бряцают, а никак не соберутся.
– Кавира? А где это?…
– Девочка, ах, мы про тебя чуть не забыли…
Её, наконец, осмотрели, провели по Лабиринту четырёх стихий, пощупали личное поле силы и не только поле, при этом обсудили каждый её прыщик, каждую черточку лица так, словно перед ними была не принцесса, а кукла. После чего чародеи и ведьмы дружно постановили: уродлива до конца дней. Силы, отвечающие за перерождение у неё не силы, а слабости. С годами их не станет вовсе. Держать недозрелку с другими молодыми эльфами опасно, дабы не повлияла она пагубно на их развитие. А посему – сослать.
Мать, выслушав вердикт, утёрла прекрасные глаза кружевным платочком, расшитым по краю алмазами. Отец тяжело вздохнул, тряхнул золотыми прядями и повелел дочке собираться в дорогу. Отныне ей дозволялось писать им раз в год не слишком длинные письма и получать ещё более короткие ответы.
Умом Тюве понимала их. У отца шестнадцать детей. Причём от её матери, нынешней жены, шестеро. Одним ребёнком больше, одним меньше. В семье королевского брата не может быть несовершенных, тем более убогих.
От воспоминаний по лицу юной эльфы текли слёзы. Но девочка упорно вызывала в памяти те дни. Давным-давно отец учил её: «Нельзя оправдывать предательство. Простить можно, оправдать нельзя. Через оправдание мы предаём самих себя». Вот и она не собиралась оправдывать семью. Прощать тоже не желала.
Над фигурными башенками внизу пролетели стражи на белых нифах. Со стройных стволов лэров протрубили Конец забот – начало празднеств. А к воротам дворца подкатила карета, управляемая Слугами Отчаянья – исполнителями печальной воли короля. Их переливающиеся всеми цветами плащи развивались без малейших усилий ветра. Пора.
Тюве позвала прислугу, чтобы та сгрузила тяжелые сумки на летучий коврик и отправилась в покои родителей. Новенькая служанка, имя которой Тюве не потрудилась запомнить, встала на край коврика за её спиной. Это хорошо. Прости, милочка, не тебе грозит гнить в презренном месте, поэтому небольшое наказание от отца не будет для тебя фатальным.
Огромный зал. Расставленные на серебряных мольбертах картины – повесть о славных деяниях великих предков. Развивающиеся шелковые портьеры нежно-розового цвета. Растущий прямо из мраморного мозаичного пола куст жасмина. В кресле, сильно смахивающим на гнездо, восседающие отец с матерью.
Всё верно, они прощаются официально. Они поклялись вычеркнуть её из сердца ещё в день оглашения вердикта. Они даже не сделали попытки утешить её, отстранённо стояли и смотрели. А ей хотелось хоть толику сочувствия. Как же так, она их ребёнок, она была их гордостью, статусом в обществе. А теперь не оправдала надежд и всё, проваливай? Обида на родителей поднялась в душе Тювериэль с новой силой. Они искренне верили, ей будет легче переносить собственное несовершенство вдали от их ослепляющей красоты.
– Подойди, – позвал отец. Она покорно склонила голову и сделала шаг вперёд.
Мысленно поморщившись, Тюве поцеловала узкие, унизанные перстнями и браслетами руки.
– Ты подумала над прощальным желанием, дочь? – в голосе матери песней улетающей от зимы птицы прозвенела вся грусть эльфийского народа.
– Да, матушка. Дозволь мне взять одну вещь из дома на память о вас.
– А эту вещь пропустят в приют? – отец хотел казаться суровым, только голос у него дрожал.
Проклятый этикет. Они даже сейчас строят из себя ледяные статуи! Делают вид, что им плевать, если она сгниёт в приюте! Лишь бы не лишиться расположения короля!
– Да, – выдавила из себя девочка.
– Ньера, проводи её, – кивнул отец служанке. – Пусть берёт, что пожелает. Я снимаю заклятья со всех замков в доме на час.
Есть! Сам не пошел, Боится расплакаться на глазах у дочери. Демоны побери эту эльфийскую гордость! Тюве шмыгнула носом и направила летучий коврик к отцовскому кабинету. Вот они, алые двери, золотые ручки…
– Негоже не высокородной входить в кабинет принца крови, – высокомерно осадила Тюве любопытную служанку. – Будешь ждать здесь. Я потом отчитаюсь, что взяла в дорогу.
Кабинет-лаборатория, кабинет-мастерская, где отец трудился над созданием духов и красок, где хранил самое ценное. Над столом парящая сфера-сейф из чёрного небесного металла. С него тоже сняты запирающие заклинания! А внутри сферы среди непонятного девушке хлама амулет пути. Одноразовая вещица, настроенная на перемещение в бальную залу королевского дворца соседнего королевства. Такие амулеты присылают вместе с приглашением. И отправляться нужно из четко указанных пространственных координат. В данном случае из отцовского кабинета. А если попытаться активизировать голубой камешек в любом другом месте, настройка собьется и демоны не ведают, куда занесет незадачливого путника. Вот этим свойством амулета и собиралась воспользоваться эльфа.
Свет садящегося солнца разбивался о круглое витражное окно и разноцветными пятнами лежал на стенах. Малахитовая отделка картинных рам прекрасно гармонировала с золотистой обивкой стен. В тяжелых лазуритовых вазах алели маки… Спрятав под куртку украденное сокровище, девушка вытряхнула в карман содержимое шкатулки с оберегами, схватила первую попавшуюся книгу заклинаний и выскочила из кабинета. Служанка сидела на ковре, скрестив ноги, подкрашивала ногти. Заклятие, отвечающее за сохранность вещей в сумках, было на месте.
Покидать дом, где провела сто тридцать лет, было мучительно. Три сестры и оба брата попрощались с ней ещё вчера, презрительно скривили губы, на словах сожалели, что так вышло, а сами жаждали отделаться, отчистить род от позора. Тюве слышала, как старшая говорила об этом средней, и та соглашалась. Родители тоже, считай, попрощались. Никто не выйдет проводить. Коридоры свертывались за спиной в клубок, чтобы остаться в памяти горькой приправой. Вот и нижняя гостиная. За ней у дверей ждут Слуги Отчаянья.