Чтение онлайн

— Ах, ах… — вздыхал Гурмаев. — Да что же ты его ругаешь, Сидор? Разве «Дубровский» не стоит того, что уплачено?

Смотреть надо было! — кричал Ширинкин, от волнения переходя на «ты», чего раньше никогда не позволял. — Заладил: Дубровский, Дубровский, Дубровский Ему липу всучили, а он и рад…

— Почему же липу? — обиделся профессор.

— А потому! Разве я «Дубровского» не знаю? Наизусть помню от первой до последней строчечки…

«Весь дом был в движении, слуги бегали, девки суетились, в сарае кучера закладывали карету, на дворе толпился народ, — с чувством декламировал мозолист. — В уборной барышни, перед зеркалом — дама, окруженная служанками, убирала бледную, неподвижную Марью Кириловну…

— Скоро ли? — раздался у дверей голос Кирила Петровича.

— Невеста готова, — сказала дама Кирилу Петровичу, — прикажите садиться в карету.

— С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ: — Подойди ко мне. Маша, — сказал он тронутым голосом, — благословляю тебя…

Бледная девушка упала ему в ноги и зарыдала.

— Папенька, папенька…

По лицу Ширинкина текли крупные мутные слезы.

— Ну и что? — спросил изумленный Гурмаев. Он никогда не слышал такого задушевного чтения.

— А вот что, — проговорил Ширинкин, утирая ладонью глаза, — у Александра Сергеевича как? — «С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ…»

— Ну?

— А у вас? — «С Богом, — отвечал Кирила Петрович и взял со стола обрез». У Пушкина: «В сарае кучера закладывали карету», а у вас в списке уж совсем бог весть что: «В сарае кучера закладывали».

— Постой, постой, — заволновался профессор. — Может, это Александр Сергеевич маху дал? Он хоть и классик, а…

— Конечно, держи карман шире. Можно подумать, Александр Сергеевич без отрыва от производства лицеи кончал…

— А скажи-ка мне, Сидор, — с загадочной улыбкой и уже совершенно спокойно спросил Гурмаев, — откуда тебе все это известно, разве ты рукопись видел?

Лицо Ширинкина сразу окаменело, в глазах промелькнул испуг. Он снова понес околесицу.

— Помилуй Бог, не было греха. Не было! Не видел! Ничего не видел, ничего не знаю. Вот тебе крест, сам не ведаю, что несу…

— Что же, тебе все это приснилось?

— Приснилось, истинное слово, приснилось, — обрадовался Ширинкин. — А я уж так напугался… Шутка ли. а вдруг сон в руку? Дай, думаю, съезжу, упрежу. Сон, он всякий бывает, особенно в наше научное время. Может, гипноз?

— Бывает, бывает, Сидор, — проговорил Гурмаев, жалея Ширинкина.

Надо было что-то предпринимать: с Сидором творилось неладное.

— Ты все же съезди, съезди, — шептал мозолист. — Сон теперь ядовитый пошел.

— Я съезжу, обязательно съезжу, Сидорушка… Ты, главное, успокойся, посиди, а я мигом…

Оставив Ширинкина на террасе, Гурмаев ринулся к телефону.

— Явные признаки душевного расстройства… Видения наяву, бредовые явления, галлюцинации, — кричал он в трубку…

«Это ничего, это быстро поправят. Теперь это бывает, — соображал он. — Информационный взрыв… Стрессы… Нервные нагрузки… Курс уколов, массаж — и все пройдет. Главное, сейчас его успокоить…»

Но когда профессор вернулся на террасу, Ширинкина на месте не было. Гурмаев обошел весь сад, искал в сарае, с содроганием сердца заглянул в колодец. Своего присутствия Ширинкин нигде не обнаружил.

Обеспокоенный, взволнованный странными словами Сидора, томимый смутными предчувствиями, Гурмаев собрался и уехал в Москву.

Часа через полтора на даче Гурмаевых зазвонил телефон. Взявшая трубку Галина Еремеевна едва узнала голос своего супруга.

— Что случилось?

— Приезжай немедленно, — приказал профессор. — Нас обчистили…

Увы, профессора в самом деле обобрали. Увезли прекрасные китайские ковры, антикварный сервиз на двенадцать персон, стянули каштановую с проседью норковую шубку Галины Еремеевны. Разрушили весь создававшийся годами и трудами Галины Еремеевны уют, Не побрезговали даже мелочью — прихватили, злодеи, шесть комплектов индийского постельного белья в нежнейшую полоску, два дивных французских парика и тигровый купальник, которым Гурмаева мечтала убить «все Гагры».

В комнатах царил разгром, или, как впоследствии, вспоминая, выражалась Галина Еремеевна, «азиатский цунами»,

Единственным нетронутым в квартире местом оказался туалет: туда-то и скрылась искать утешения рыдающая Галина Еремеевна.

Вид клозета несколько успокоил её, Было ясно, что злоумышленники почему-то обошли стороной этот интимный уголок интерьера: все было цело, все блестело чистотой, все отдавало вкусом. Стены и пол, в тон унитазу, были выложены бледно-розовой импортной плиткой со сценами из жизни двора Людовика XIV. К дверям шкафчика, скрывающего черные потливые трубы, был прикреплен гобеленчик «Белль жардиньер». Висел тут и цветной японский календарь за прошлый год, подаренный Гурмаеву пациентом, работающим в Аэрофлоте. Календарь в самых соблазнительных ракурсах повествовал о ночной жизни Гонконга.

Глядя на всю эту красоту, прислушиваясь к доносившимся из комнат голосам, Галина Еремеевна неожиданно для себя самой вдруг подумала:

— А ведь найдут, непременно найдут.

Группа Багирова тем временем была занята делом. По полированной поверхности столиков рассыпан был тончайший порошок для обнаружения отпечатков пальцев. Лева Бакст нюхал окурок, найденный в цветочном горшке.

— Среди ваших знакомых нет интеллигентов, курящих «Герцеговину флор»? обратился он к Гурмаеву.

В профессорской памяти подобных знакомств не обнаружилось.

Но Леву трудно было обескуражить. После долгих поисков в кухне возле раковины он обнаружил плевок. Так грубо и неэтично плюнуть может только преступник. Лева долго рассматривал культуру слюны в переносной микроскоп и пришел к выводу, что преступник незадолго до прихода в квартиру потчевался мясным пирожком. Не доверяя себе, он отослал неисследованные остатки в лабораторию с нарочным на мотоцикле.

Не прошло и часа, как в квартире резко зазвонил телефон. Докладывала лаборантка.

Бакст слушал, довольно кивая головой.

— Ну вот, как я и предполагал, преступник, вероятнее всего, живет в районе Трубной площади. Такие пирожки с мясом печет лишь столовая № 27. Начинка замешана из третьёводнишних котлет с добавлением хлебного фарша из батонов по 13 копеек.

— Ошибки не могло быть? — усомнилась Гера Андалузова, будущий эксперт-криминалист.

Лева Бакст обиделся:

— В науке сомневаешься?

Андалузова окинула его насмешливым, но не лишенным любви взглядом. Ей все больше нравился этот горячий практикант.