Есенин
Шрифт:
Пользуясь правом хозяйки дома, Нора подняла бокал:
— Ну что ты, Яков! Взял и всех перепугал. Давайте выпьем наконец за Сергея Есенина! За его благополучное возвращение, — и первая выпила свой бокал до дна, перевернула его, показала всем, что там не осталось ни капли, призывая всех последовать ее примеру.
Все радостно подхватили. Вставая и протягивая свои бокалы, чокались о бутылку Есенина.
— За тебя, Сергей!
— Сергей, твое здоровье!
Мандельштам, чокаясь с Есениным, многозначительно произнес, искоса поглядывая на Блюмкина:
— За благополучное избавление, Сергей! Я искренне рад, знаешь!
— А вы рады, Сергей Александрович? — пошутила Нора.
— Еще бы не рад, — ответил за него Мариенгоф. В голосе его прозвучала тщательно скрываемая, давно затаенная зависть посредственности к истинному таланту. — Сам Троцкий за него вступился, теперь в Кремль вызывает!
— Спасибо! Спасибо! — чокался со всеми Есенин и, глотнув из бутылки, поднял ее, приветствуя Блюмкина. — Яков, я твой должник!
— Какие могут быть счеты… Свои люди… Имажинисты… И не меня благодари, а вот ее. — Схватив жену за волосы, он пьяно и вульгарно поцеловал ее в губы. — Как фурия набросилась! «Яков, ты должен спасти! Немедленно звони Троцкому!» Любит она тебя, Серега! У меня глаз… Все вижу!
— Ну полно тебе, Яков, глупости болтать! Я люблю не Сергея, а самого лучшего поэта России Сергея Есенина, — выпалила, покраснев от стыда за мужнин поступок, Нора.
— Так я и поверил! — завелся было Блюмкин, но Нора уже взяла себя в руки, захлопала в ладоши и скомандовала:
— И хватит пить! Слышите, вы, пьяницы с глазами кроликов, — засмеялась она. — Хочу стихов!
— Хо-чу сти-хов! — подхватили все, скандируя. — Стихов! Стихов!
Мариенгоф встал, как будто только он один был здесь поэт и именно его просят почитать свои стихи.
— Тихо! Сандро, оторвись от бутылки! Вот мое последнее…
— Сядь, — рявкнул Блюмкин, не выдержав его откровенной наглости. — Ишь, выскочил! Ты уже сегодня своими стихами всю комнату провонял! Козел!.. С лошадиной мордой! — пьяно процедил он.
— Это не я… это Кусиков, а может, Мандельштам, — фальшиво засмеялся Мариенгоф, испугавшись такого прямого оскорбления, желая замять неловкость и свести все к шутке. — Здесь все поэты! Почему сразу я? Другие тоже свои стихи читали… Наседкин, Ганин… давайте посчитаем: «В этой пьяненькой компанье стихами кто-то навонял, — считал он, тыча пальцем в каждого, кроме дам, Блюмкина и Есенина. — Раз, два, три… это, верно, будешь ты!» — закончил он счет на Наседкине, который в это время продолжал разговаривать с Катей.
Все захохотали.
— Наседкин! Наседкин! На-сед-кин! Браво!
Не понимая, в чем дело, Наседкин встал и чинно раскланялся:
— Благодарю! Благодарю! Всегда к вашим услугам!
Все зааплодировали и захохотали еще сильнее.
Наседкин, смутившись, сел.
— Да ну вас! Катя, не обращайте на них внимания. Имажинисты, они и пьяные имажинисты! Маму родную обсмеют — не пощадят!
Когда все утихли. Нора, вытерев выступившие от смеха слезы, обратилась к Есенину:
— Сережа! Можно вас попросить? Почитайте что хотите! Прошу вас, — от вина у нее тоже немного закружилась голова и в голосе ее появились какие-то мурлыкающие нотки, черные глаза стали бархатными.
Как влюбленный человек, обостренно чувствующий все, что касается объекта ее страсти, Бениславская с удивлением поглядела на Нору и, закусив губу, замерла, осторожно поглядывая на Блюмкина: «Только бы он ничего не понял! Господи!»
Но никто, а тем более опьяневший Блюмкин, не заметили столь явного выражения чувств Норы. Только Есенин что-то заподозрил, но виду не подал, лишь улыбнулся победной улыбкой.
— Сандро, дай-ка гитару! — он решил не читать, а петь.
— Жарь из «Москвы кабацкой», — ударив по столу кулаком, потребовал Блюмкин. — Только попохабней! — Он посмотрел на жену мутным ревнивым взглядом. — Я знаю, чего ей хочется!
Есенин ударил по струнам.
Пой же, пой. На проклятой гитаре Пальцы пляшут твои в полукруг. Захлебнуться бы в этом угаре, Мой последний, единственный друг.Эту строчку он пропел Гале, та в ответ благодарно и понимающе смежила свои густые ресницы. Но в мыслях Есенин был с другой. И пел о той, единственной, которую любил, которая родила ему детей и с которой он недавно разошелся, о которую оцарапался душой глубоко. И рана эта кровоточила и не заживала до конца его дней.
Не гляди на ее запястья И с плечей ее льющийся шелк. Я искал в этой женщине счастья, А нечаянно гибель нашел.Пел Есенин протяжно, с надрывом, по-цыгански. Две девицы повторили последние строчки как припев. Есенин, одобрительно кивнув им головой, снова взвился высокой нотой:
Я не знал, что любовь — зараза, Я не знал, что любовь — чума. Подошла и прищуренным глазом Хулигана свела с ума.Предоставив девицам спеть припев из последних двух строк, он как заправский гитарист аккомпанировал им, ловко перебирая струны. Следующий куплет вместе с Есениным запел Сандро, отчего песня стала еще разгульней:
Пой, мой друг. Навевай мне снова Нашу прежнюю буйную рань. Пусть целует она другова, Молодая красивая дрянь.У девиц оказались неплохие голоса, хотя изрядно пропитые и прокуренные, зато чувств было — хоть отбавляй. Они кокетливо подергивали плечами и щелкали пальцами.
Пристукивая в такт пению каблучками, девицы рвались в пляс, и только присутствие серьезных людей сдерживало их.
— Что вы, Катя? — спросил удивленный Наседкин, видя, как у Кати на глаза навернулись слезы.
— Сережа с Зинаидой… с женой разошелся!
— Эка беда! — пытался пошутить Наседкин, но осекся.
— Детей жалко. Маленькие они, — шептала, всхлипывая, Катя. — Сережа Танюшку любит! Что теперь будет? Господи! Он пить стал больше! Сумасшедший прямо иногда!
А Есенин меж тем продолжал:
Льется дней моих розовый купол. В сердце снов золотых сума, —и с вызовом, в лицо всем:
Много девушек я перещупал, Много женщин в углах прижимал.Девицы завизжали от восторга:
— Браво, Есенин! Нас еще не прижимал!!
Кусиков пригрозил им кулаком:
— Тихо! Вы… Давай, Сергей! Один!
Сделав небольшую паузу, Есенин пропел тихо, обреченно опустив голову:
Да! Есть горькая правда земли, Подсмотрел я ребяческим оком: Лижут в очередь кобели Истекающую суку соком.