Чтение онлайн

Я села рядом с ним на кровати, перпендикулярно его бедрам, то есть он растянулся как раз напротив меня. Когда я садилась на кровать, пружины скрипнули. Я протянула левую руку и погладила Адама по голове, словно это был изгиб моей виолончели. Я немного расслабилась и прикоснулась к его ушам так, будто они были колками, на которые натягивались струны виолончели, а затем игриво пощекотала его, и он тихо рассмеялся. Мои пальцы скользнули на его шею. А затем, набравшись храбрости, моя рука двинулась дальше к его груди. Мои пальцы скользили вверх-вниз по его торсу, замирая на бугорках его мускулов, чтобы присвоить им названия струн – ля, соль, до, ре. Я исследовала их до самого низа кончиками своих пальцев. Адам притих, словно сосредоточился на чем-то.

Я взяла смычок и провела им по его бедрам, как бы сделала это со струнами виолончели. Сначала я играла легко, но затем добавила силы и скорости своим движениям, поскольку музыка, игравшая в моей голове, усилилась. Адам по-прежнему лежал прямо, лишь слабые стоны срывались с его губ. Я смотрела на смычок, я смотрела на свои руки, на лицо Адама и чувствовала, как меня захлестывает любовь невиданной силы. Я не знала, что могу кого-либо заставить чувствовать такое.

Когда я закончила играть, он встал и поцеловал меня долгим и страстным поцелуем.

– Теперь моя очередь, - произнес он.

Он поставил меня на ноги, стянул свитер мне за голову и приспустил мои джинсы. Затем сел на кровать и положил меня поперек своих коленей. Поначалу Адам не делал ничего, кроме как просто держал меня. Я закрыла глаза и попыталась почувствовать его взгляд на моем теле, поскольку никто никогда не видел меня такой.

А затем он начал играть.

Он перебрал играл аккорды на моей груди, отчего мне было щекотно и я рассмеялась. Его пальцы нежно касались меня, опускаясь все ниже. Я перестала хихикать. Звук камертона усилился – его колебания возрастали каждый раз, когда Адам касался меня в каком-нибудь новом месте.

Через некоторое время он перешел на более испанский стиль, играя не аккордами, а переборами. Верх моего тела стал для него грифом – его пальцы касались моих волос, лица, шеи. Он касался моей груди и живота, и я могла чувствовать его даже там, где не было его рук. Чем больше он играл, тем больше нарастало напряжение; камертон просто взбесился, его вибрации были всюду, пока мое тело целиком не загудело, пока я не ощутила, как перехватывает дыхание. И когда мне стало казаться, что я больше не выдержу ни минуты, водоворот ощущений достиг своего пика, посылая сигналы об этом в каждый нерв моего тела.

Я открыла глаза, наслаждаясь теплым спокойствием, которое растекалось во мне. Я начала смеяться. И Адам тоже. В этот раз мы целовались гораздо дольше, пока ему не пришло время идти домой.

Когда я вышла проводить его к машине, мне захотелось сказать ему, что я его люблю. Но, казалось, это стало таким банальным после того, что мы только что сделали.

 Поэтому я выждала и сказала это ему на следующий день.

– Здорово. А я-то подумал, что ты, возможно, используешь меня только для секса, - пошутил он, улыбаясь.

Конечно, после произошедшего у нас еще оставались проблемы, но мы хотя бы больше не были преувеличенно вежливы друг с другом.

 Здесь уже почти толпа. Бабушка и дедушка. Дядя Грег. Тетя Диана. Тетя Кэти. Мои кузены Хизер, Джон и Дэвид. В папиной семье было пятеро детей, так что здесь пока только небольшая часть наших родственников. Никто не говорит о Тедди, из чего я делаю вывод, что его здесь нет. Должно быть, он все еще в другой больнице, где за ним ухаживает Уиллоу.

Родственники собираются в приемном покое больницы. Это не та маленькая комнатка возле хирургии, где находились бабушка и дедушка во время моей операции, а большая комната на главном этаже больницы, отделанная со вкусом, в сиреневых тонах, в которой удобные стулья и диваны, и журналы почти все новые. Все по-прежнему разговаривают шепотом, с уважением относясь к остальным ожидающим, даже при том, что здесь практически лишь мои родственники. Все так серьезно, так зловеще... Я возвращаюсь обратно в холл, чтобы немного отдохнуть.

Я так рада, что приехала Ким; я счастлива видеть знакомую черную шевелюру, заплетенную в одну косу. Она каждый день заплетает волосы в косу, но к ланчу отдельные завитки и пряди уже непослушно торчат из ее толстой косы. Но она не сдается, и каждое утро они возвращаются обратно в косу.

Вместе с Ким приехала ее мама. Она не позволяет Ким водить машину на дальние расстояния, и, как мне кажется, после того, что случилось со мной, не осталось никаких шансов, что сегодня она сделает исключение. Лицо у миссис Шейн в красных пятнах и опухшее, словно она плакала или вот-вот заплачет. Я знаю это потому, что много раз видела, как она плачет. Она очень чувствительная личность. Ким называет ее Королевой драмы.

– Это все еврейские гены, и она с ними ничего поделать не может. Мне кажется, что когда-нибудь я стану похожа на нее, - признается Ким.

Ким ее полная противоположность. Она настолько смешливая и забавная в своем сдержанном стиле, что ей постоянно приходится убеждать тех, кто не понимает ее саркастичного юмора в том, что она просто шутит, что я просто не могу представить ее похожей на свою маму. Но опять же, у меня не так много оснований для сравнения. В нашем городе не так уж много еврейских матерей, а в нашей школе не так уж и много евреев среди учеников. А у тех ребят, кто еврей лишь на половину, их принадлежность к нации определяется лишь тем, что они ставят ханукальную менору(1) рядом с рождественской елкой.

Но Ким на самом деле еврейка. Иногда я обедала по пятницам с ее семьей, когда они зажигали свечи, ели плетеный хлеб и пили вино (это был единственный раз, когда я видела, чтобы невротическая миссис Шейн позволяла Ким пить). От Ким все ждали, что она будет встречаться только с еврейским парнем, что означало, что она вообще не ходила на свидания. Она шутила, что это единственная настоящая причина, по которой ее семья сюда переехала, а не то, что ее отец устроился работать на завод по производству компьютерных микросхем. Когда ей было тринадцать лет, и она стала прислуживать в храме в Портленде на религиозных церемониях при зажжении свечей, меня тоже пригласили зажечь свечку. Каждое лето она уезжает в иудейский лагерь в Нью-Джерси. Это лагерь назывался Лагерем Изучающих Тору (2), но Ким его всегда называла Шлюхами Торы, поскольку именно ради секса подростки туда и приезжали.

– Ну, прям как в музыкальном лагере, - шутила она, хотя летняя музыкальная программа в моем лагере не имела ничего общего с фильмом «Американский пирог 4».

А сейчас я вижу, что Ким злится. Она быстро идет по коридору, сохраняя между собой и матерью дистанцию в десять футов. Внезапно ее плечи поднимаются вверх, как у кошки, которая увидела собаку. Она резко поворачивается лицом к матери.

– Прекрати! – требует Ким. – Если я не плачу, то это ни хрена не значит, что тебе это позволено, - Ким никогда не ругается. И это меня поражает.