Чтение онлайн

Адам, кажется, почувствовал, что я расстроилась. Он остановил машину у обочины лесовозной дороги и повернулся ко мне.

– Миа, Миа, Миа, - приговаривал он, теребя выбившиеся из-под парика мои собственные волосы. – Вот это ты, которая мне нравится. Ты определенно оделась сексуальнее и, ты знаешь, стала блондинкой, и это по-другому. Но ты, которая была сегодня вечером, та же самая ты, в которую я был влюблен вчера, та же самая, в которую я буду влюблен завтра. Я люблю то, что ты можешь быть хрупкой и жесткой, тихоней и той, кто может надрать кому-нибудь задницу. Черт, да ты одна из самых крутых девчонок, из всех кого я знаю, независимо от того, что ты слушаешь и как одеваешься.

После этого, когда у меня появлялись какие-либо сомнения по поводу чувств Адама, я думала о парике, пылящемся в моем шкафу, и вспоминала о той ночи. И после этого я уже не чувствовала себя неуверенной в себе, я просто чувствовала себя счастливой.

 Он здесь.

Я торчала в пустой больничной палате родильного отделения, желая быть подальше от своих родных, еще дальше от палаты интенсивной терапии и медсестры, и, если уж начистоту, от того, что сказала медсестра, и что я осознала только сейчас. Мне нужно было находиться где-то, где люди не печалились бы, где думали только о жизни, а не о смерти. И поэтому я пришла сюда, в обитель кричащих малышей. И в самом деле, плач новорожденных успокаивает. В них уже столько воли к жизни.

Но сейчас здесь тихо. Поэтому я сижу на подоконнике, любуясь ночью. На парковке раздается скрип тормозов, и этот звук вырывает меня из грёз. Я смотрю вниз как раз вовремя, чтобы успеть заметить кусочек задней фары розовой машины, исчезнувшей в темноте. У Сары, девушки Лиз, ударницы из Shooting Star, есть розовый Dodge Dart. Затаив дыхание, я жду, когда Адам выйдет из тоннеля. И вот он здесь, поднимается по склону, кутаясь в свою кожаную куртку от холода зимней ночи. Я вижу, как поблескивает в свете фонарей цепочка его бумажника. Он останавливается и поворачивается назад, отвечая кому-то, идущему следом. Я вижу размытые очертания девушки, вышедшей из тени. Сначала я думаю, что это, должно быть, Лиз. Но затем вижу косу.

Как бы мне хотелось сейчас обнять её. Чтобы поблагодарить за то, что, если мне что-то нужно, она всегда на шаг впереди.

Конечно, Ким поехала к Адаму, чтобы рассказать ему лично, вместо того, чтобы обрушивать такие новости по телефону, а затем еще и привезла его сюда, ко мне. Ведь только Ким знала, что у Адама концерт в городе. Должно быть, ей каким-то образом удалось уговорить свою мать поехать в центр. И, судя по отсутствию миссис Шейн, Ким, наверное, убедила её отправиться домой, а сама попросила остаться со мной и Адамом. Помнится, ей понадобилось целых два месяца, чтобы получить разрешение на полет на вертолете с дядей, поэтому я поражена, сколько свободы подруга умудрилась заполучить всего лишь за несколько часов. Должно быть, Ким отважно пробралась через кучу пугающих громил на входе и прочих пижонов внутри, чтобы найти Адама. И она оказалась достаточно храброй, чтобы рассказать ему всё.

Знаю, что звучит глупо, но я рада, что это была не я. Не думаю, что смогла бы выдержать такое. А Ким пришлось.

И сейчас, благодаря ей, Адам, наконец, здесь.

Весь день я представляла его приезд, как в своём воображении бегу ему навстречу, несмотря на то, что Адам не может меня видеть, и, насколько могу судить, это не имеет ничего общего с фильмом «Привидение», где ты можешь проходить сквозь своих любимых, а они чувствуют твое присутствие.

Но сейчас, когда Адам здесь, меня словно парализовало. Я боюсь его увидеть. Увидеть его лицо. Я видела Адама плачущим дважды. Первый раз, когда мы смотрели фильм «Эта замечательная жизнь». А в другой раз, когда мы были на железнодорожном вокзале Сиэтла и увидели мать, которая кричала и шлепала своего сына, страдающего синдромом Дауна. Адам просто притих, и только когда мы отошли, я увидела слезы, текущие по его щекам. И это, черт подери, разрывало мне сердце. Поэтому если он плачет – меня это убьет. Забудьте о том, что у меня есть какой-то там выбор. Только один лишь вид плачущего Адама способен меня убить.

Я такая трусиха.

Я смотрю на часы на стене. Уже перевалило за семь. Значит, Shooting Star все-таки не будут выступать на разогреве у Bikini. Какая досада. Это был бы огромный прорыв для них. На секунду я задумываюсь, будут ли остальные участники группы выступать без Адама. Впрочем, я в этом сильно сомневаюсь. И не только потому, что он их фронтмен и ведущий гитарист. Просто у группы есть что-то вроде кодекса чести. Для них важна верность своим чувствам. Прошлым летом, когда Лиз и Сара расстались (что, как оказалось, затянулось на целый месяц), и Лиз была слишком расстроена, чтобы играть, они отменили пятидневный тур, несмотря на то, что один парень из другой группы, Кордон, был готов играть на ударных вместо нее.

Я наблюдаю, как Адам идет к главному входу больницы, а за ним плетется Ким. Прямо перед тем, как зайти под навес над автоматическими дверями, он поднимает лицо к небу. Адам дожидается Ким, но ещё мне хочется думать, что он смотрит на меня. Его лицо, освещенное фонарями, ничего не выражает, как будто кто-то стер всю его личность, оставив взамен всего лишь маску. Он совершенно не похож на себя. Но, по крайней мере, он не плачет.

И это дает мне силы отправиться ему навстречу. Точнее отправиться ко мне, в палату интенсивной терапии – туда, куда, я знаю, он захочет попасть. Адам знаком с Ба, Дедом и моими кузенами, и, думаю, позже он присоединится к их бдению в комнате ожидания. Но сейчас он идёт ко мне.

***

А в палате интенсивной терапии время по-прежнему словно застыло. Возле моей кровати один из хирургов, который подходил ко мне раньше, – тот, который много потел и, когда пришла его очередь ставить музыку, выбрал рок-группу Weezer.

Тусклое искусственное освещение постоянно поддерживается на одном и том же уровне, но суточный ритм все равно побеждает, и ночная тишина окутывает это место. Сейчас здесь не так безумно как днем, словно медсестры и приборы все немного устали и перешли на экономичный режим питания.

Так что когда из коридора, примыкающего к палате интенсивной терапии, раздается голос Адама, он действительно всех будит.

– Что значит, мне нельзя войти? – кричит он.

Я прохожу через палату и встаю как раз напротив автоматических дверей. Мне слышно, как санитар снаружи объясняет Адаму, что ему нельзя находиться в этой части больницы.

– Да это бред собачий! – кричит Адам.

А в палате все медсестры уже настороженно посматривают на дверь. Я почти уверена, что они думают: «Мало нам справляться с тем, что происходит внутри, так еще и ненормальных снаружи унимать надо?». И я хочу объяснить им, что Адам не ненормальный, что он никогда не кричит, только в исключительных случаях.

Седеющая медсестра средних лет, которая не осматривает пациентов, а только сидит, следя за показаниями компьютеров и отвечая на телефонные звонки, кивает и встает, показывая, что вызывается разрулить эту ситуацию. Она оправляет свои помявшиеся белые штаны и подходит к двери. Уж точно не лучший вариант из тех, кто мог бы поговорить с ним. Как бы я хотела попросить их послать медсестру Рамирес, ту, которая успокоила Ба и Деда (и которая напугала меня). Она бы смогла успокоить и его. А эта сделает только хуже. Я иду следом за медсестрой сквозь раздвижные двери туда, где Адам и Ким спорят с санитаром. Санитар смотрит на медсестру.