Чтение онлайн

– Ох, и заставила ты нас поволноваться сегодня, - говорит бабушка оживленным тоном.
– Твоя мама всегда говорила, что не может поверить в то, какая ты умница. А я отвечала ей: «Ничего, подожди, пока она не достигнет переходного возраста." Но ты доказала, что я ошибалась. Ты никогда не доставляла нам проблем, ни единого раза мое сердце не сжималось в страхе за тебя. Но зато сегодня ты наверстала упущенное за все время.

– Сейчас, сейчас, - говорит дедушка, кладя руку ей на плечо.

– Ох, я просто шучу. Миа это оценит.

– У нее есть чувство юмора, несмотря на то, что она так серьезно выглядит. Какое-то своеобразное чувство юмора.- Бабушка подвигает стул ближе к моей кровати и проводит рукой по моим волосам.

Кто-то вымыл их так, что они все равно не совсем чистые, но и без запекшейся крови. Она начинает распрямлять мою челку, которая по длине достигает подбородка. Я постоянно то отрезаю ее, то отращиваю. Это самое радикальное изменение внешности, которое я могу себе позволить. Бабушка продолжает поправлять мне волосы, аккуратно раскладывая их на подушке и на моей груди, так, что они теперь прикрывают часть трубок и проводов, которые подсоединены ко мне.

– Так гораздо лучше,- говорит она.
– Знаешь, я сегодня гуляла, и ты ни за что не угадаешь, что я видела. Клёста. В Портленде в феврале - крайне необычно. Я думаю, это Гло. Ты всегда ей нравилась. Она говорила, ты напоминаешь ей своего отца, а она его обожала. Когда он впервые сделал себе ирокез, она устроила вечеринку. Ей нравился его бунтарский дух. Она даже не догадывалась, что твой отец ее терпеть не мог. Однажды, когда твоему папе было всего пять или шесть лет, она пришла навестить нас в своем старом норковом пальто. Это было до того, как она начала бороться за права животных и все в таком духе. Пальто пахло отвратительно: нафталином и старыми тряпками, которые мы держали на чердаке, и твой отец начал называть ее «Тетушка багажный запах». Благо она этого до сих пор не знает. Но ей нравилось, что он восставал против нас, по крайней мере, она так думала. Она также думала, что и ты, становясь классическим музыкантом, тоже таким образом бунтуешь. И на нее совершенно не действовали мои убеждения, что это не так. У нее были собственные соображения на этот счет. Думаю, у нас у всех так.

Бабушка щебечет еще минут пять, рассказывая мне свежие новости: Хизер решила, что хочет стать библиотекарем. Мой двоюродный брат Мэттью купил мотоцикл и моя тетя Патриция совершенно этому не рада. Я привыкла слушать подобный поток комментариев часами, пока она готовит ужин или поливает орхидеи. Слушая ее сейчас, я почти что вижу нас в теплице, где даже зимой воздух был теплый и мягкий и где стоял запах почвы, удобренной навозом. Бабушка собирала коровьи какашки или, как она их называла, «коровьи лепешки», смешивала их с мульчей, чтобы сделать собственное удобрение. Дедушка считает, что она должна запатентовать и продавать свой рецепт, потому что ее орхидеи, удобренные подобным образом, всегда выигрывают призы.

Я пытаюсь расслабиться под звук ее голоса, хочу, чтобы ее радостная болтовня унесла меня далеко отсюда. Иногда я могу даже задремать, сидя у нее на кухне на стуле, слушая ее рассказы. Интересно, а смогу ли я сделать то же самое сейчас? Как бы я хотела сейчас уснуть, чтобы черное одеяло накрыло все вокруг. Сон без сновидений. Слышала, люди называют это мертвым сном. Неужели смерть именно такая? Прекрасная, тяжелая и бесконечная дрёма. Если это так, то я не возражаю. Я и слова не скажу против, если смерть будет именно такой.

Я резко дергаюсь, паника разрушает то спокойствие, которое дарил голос бабушки. Я все еще не совсем уверена в том, что хочу оставаться здесь, но я твердо уверена в том, что когда решу окончательно уйти – я уйду. В данный момент я просто не готова. Пока не готова и я не знаю почему. Боюсь, мысли о том, что я не против вечного сна, вдруг материализуются. Наверное, я вспомнила о том, как бабушка и дедушка предупреждали меня не делать глупое лицо в тот момент, когда часы бьют полдень, иначе оно останется таким навсегда.

Интересно, а каждый умирающий человек может решить оставаться ему или уходить? Не думаю. В конце концов, больница полна людей, в чьи вены вкалывают лекарства, или тех, кто перенес сложные операции, чтобы выжить, но в любом случае кто-нибудь из них умрет. Мама с папой выбирали? С трудом верится, что у них было время, чтобы принять такое решение в один момент. Даже представить не могу, чтобы они решили оставить меня. А Тедди? Хотел ли он уйти с родителями? Знал ли он, что я все еще здесь? Если это так, я не виню его, за то, что он захотел уйти без меня. Он ведь маленький и, скорее всего, был напуган. Я вдруг представила его одного, напуганного до смерти, и впервые в жизни я надеюсь, что рассказы бабушки про ангелов - правда. Я молю, чтобы они все были заняты Тедди, вместо того, чтобы заботиться обо мне. Для семнадцатилетней девочки это слишком сложный выбор. Почему кто-нибудь другой не может принять решение за меня? Почему я не могу выдать доверенность на принятие такого решения другому человеку?

Бабушка ушла, Уиллоу тоже нет. В отделении интенсивной терапии все спокойно. Я закрываю глаза. Когда я их открываю - вижу дедушку. Он бесшумно плачет, только слезы текут по его щекам. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так плакал. Тихо, но близко к истерике, со странным взглядом. Слезы капают на мое одеяло, на мои недавно расчесанные волосы. Кап, кап, кап.

Дедушка не вытирает лицо и не сморкает нос, а просто позволяет слезам стекать вниз. Он делает шаг и целует меня в лоб. Кажется, он собирается уходить, но потом снова возвращается к моей кровати и наклоняется ко мне так, что его губы оказываются возле моего уха.

– Все в порядке, - прошептал он, - если ты хочешь уйти. Но все хотят, чтобы ты осталась. И я хочу, чтобы ты осталась – хочу этого больше всего в жизни, - его голос дрогнул. Дедушка прерывается, откашливается, делает глубокий вдох и продолжает.

– Но это то, чего хочу я и я понимаю, почему ты можешь этого и не хотеть. Поэтому я просто хочу сказать тебе, что пойму, если ты уйдешь. Все в порядке, если тебе придется покинуть нас. Все в порядке, если ты хочешь перестать бороться.

Впервые с тех пор, как я поняла, что Тедди больше нет, внутри меня словно что-то разжимается, я снова чувствую, что дышу. Я знаю, что дедушка не может быть моим доверенным лицом, которого я так хотела и которого я бы уполномочила принять решение за меня. Он не станет отключать меня от аппаратов и устраивать мне передозировку морфия или что-то подобное. Но за сегодня кто-то впервые признался, что понимает, чего я лишилась. Знаю, что медсестры предупредили бабушку и дедушку не говорить мне ничего, что могло бы меня расстроить. Но признание дедушки и то разрешение, которое он только что дал мне - это словно подарок.

Дедушка не уходит. Он откидывается в кресле. Вокруг становится очень тихо. Так тихо, что вы можете услышать чужие мысли. Так тихо, что вы почти можете услышать, как я говорю дедушке: «Спасибо».

***

Когда мама была беременна Тедди, папа по-прежнему играл на барабанах в группе, которую они основали еще в колледже. Они выпустили парочку дисков и каждое лето отправлялись в турне. Группа была не настолько уж и популярна, но у них были поклонники на Северо-западе, в разных колледжах, расположенных на местной территории, вплоть до Чикаго. И, что было совсем странным, у них была группа фанатов в Японии. Группа постоянно получала письма от японских подростков, умолявших их приехать и дать концерт. Некоторые даже предлагали им остановиться в их домах. Папа говорил, что если они поедут, то он обязательно возьмет нас с мамой. Мы с мамой даже выучили на всякий случай несколько японских слов.