Чтение онлайн

Я не хочу сейчас его видеть. Я имею в виду, конечно, хочу. Жажду. Но я знаю, что если я увижу его, то потеряю последний клочок спокойствия, который подарил мне дедуля, когда сказал, что я могу уйти. Я пытаюсь найти в себе силы сделать то, что я должна сделать. А Адам все только усложнит. Я пытаюсь встать, чтобы смыться, но что-то случилось со мной с тех пор, как я вернулась из операционной. У меня больше нет сил двигаться. Мне приходится прикладывать все усилия, чтобы ровно сидеть в кресле. Я не могу убежать; все, что я могу сделать, это спрятаться. Я подтягиваю колени к груди и закрываю глаза.

И слышу, как медсестра Рамирез разговаривает с Уиллоу.

– Я приведу его, - говорит она. На этот раз сердитая медсестра не приказывает ей вернуться обратно к своим пациентам.

– Было довольно глупо притащиться раньше, - слышу я, как она говорит Адаму.

– Знаю, - отвечает Адам. Его голос больше похож на хриплый шепот (как обычно после особенно горлораздирающего концерта). – Я был в отчаянии.

– Нет, ты был романтиком, - ответила она ему.

– Я был идиотом. Они говорили, что ей стало лучше. Что ее сняли с аппарата ИВЛ. Что она окрепла, но когда я пришел сюда, ей стало хуже, они сказали, что ее сердце остановилось на операционном столе… - Адам затихает.

– И все началось сначала. У нее перфорация кишечника и его содержимое вместе с желчью медленно поступало в брюшную полость, выводя из строя все органы. Обычное явление и совершенно не связанное с тобой. Мы вовремя успели остановить процесс, и это главное.

– Но ей становилось лучше, - шепчет Адам. Голос его звучит так по-детски и так расстроенно, как у Тедди, когда у того было расстройство желудка.

– А когда я вошел, она почти умерла.
– Его голос срывается в рыдание. Этот звук будоражит меня, как ведро ледяной воды, вылитое мне за пазуху. Адам считает, что он сделал это со мной? Нет! Что за абсурд?! Он сильно ошибается.

– И я почти не осталась в Пуэрто-Рико, чтобы выйти замуж за толстого глупого одноклассника, - вздыхает медсестра. – Но не вышла. И у меня теперь другая жизнь. Почти не имеет значения. Ты должен взять ситуацию в свои руки. Она все еще здесь. Она отдергивает занавеску у моей постели.

– Входи, - говорит она Адаму.

Я заставляю себя поднять голову и открыть глаза. Адам. Бог мой, даже в таком состоянии он прекрасен. Его глаза подернуты усталостью. Он зарос щетиной настолько, что если бы мы целовались, она бы ободрала мой подбородок. На нем типичная для группы форма из футболки, сильно обтягивающих, непонятно на чем держащихся брюк, и баскетбольных Конверсах, а на плечи накинут клетчатый шарф дедули.

Когда он впервые видит меня, он бледнеет, словно я какое-то отвратительное Существо из Черной Лагуны. Выгляжу я довольно паршиво, снова подключенная к ИВЛ и десяткам других трубок, обмотанная бинтами после последней операции с просачивающейся сквозь них кровью. Но через секунду Адам громко выдыхает и он снова просто Адам. Он озирается, словно что-то уронил, а затем находит то, что искал: мою руку.

– Господи, Миа, у тебя руки ледяные.
– Он садится на корточки, берет мою правую руку в свою, и осторожно, чтобы не потревожить мои трубки и провода, приближается губами к нашим переплетенным рукам, вдувает теплый воздух в убежище, созданное им.

– Ты и твои сумасшедшие руки.- Адам всегда удивлялся, как, даже в середине лета, даже после самых жарких свиданий, мои руки оставались холодными. Я объясняла ему, что это из-за плохого кровообращения, но он не купился, потому что мои ноги, как правило, теплые. Он говорил, что у меня бионические руки, именно поэтому я такая хорошая виолончелистка.

Я наблюдаю, как он греет мои руки, точно так же, как делал тысячу раз до этого. Я вспоминаю самый первый раз, когда он это сделал; в школе, сидя на лужайке, так, словно это была самая естественная вещь в мире. Я также помню, как он впервые сделал это на глазах у моих родителей.

Мы сидели на крыльце, в канун Рождества, и пили сидр. На улице было ужасно холодно. Адам взял мои руки и подул на них. Тедди захихикал. Мама и папа ничего не сказали, только обменялись быстрыми взглядами, чем-то личным, известным только им двоим, а затем мама печально улыбнулась, глядя на нас.

Я задаюсь вопросом: если бы я постаралась, я могла бы почувствовать его прикосновение сейчас? Если бы я могла лечь поверх самой себя в постели, смогла бы я снова стать единым целым с моим телом? Тогда бы я почувствовала его? Если бы я дотянулась своей призрачной рукой до его руки, он бы почувствовал меня? Согрел бы он руки, которые не может видеть?

Адам отпускает мою руку и делает шаг вперед, чтобы посмотреть на меня. Он стоит так близко, что я почти чувствую его запах, и меня охватывает непреодолимое желание прикоснуться к нему. Это основной, первобытный и всепоглощающий рефлекс, подобный тому, как ребенок нуждается в груди своей матери. Хотя я знаю, что если мы коснемся друг друга, начнется новый раунд перетягивания каната - тот, который будет еще более болезненным, чем более-менее спокойный предыдущий, который я и Адам вели последние несколько месяцев.

Адам что-то бормочет. Тихо, снова и снова, он говорит: пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Наконец, он останавливается и вглядывается в мое лицо.

– Пожалуйста, Миа, - умоляет он. – Не заставляй меня писать песню.

***

Я никогда не ждала того, что влюблюсь. Я никогда не относилась к тем девушкам, которые влюбляются в рок-звезд или фантазируют о свадьбе с Брэдом Питтом. Я отчасти смутно осознавала, что, однажды я, наверное, буду встречаться с парнями (в колледже, если прогноз Ким чего-то стоит) и выйду замуж. Я не была полностью невосприимчива к прелестям противоположного пола, но я и не была одной из тех романтичных красоток, которые лелеяли розовые конфетные мечты о влюбленности.

Даже когда я влюбилась – на полную катушку, насыщенной, не-могу-стереть-с-лица-тупую-ухмылку любовью - я в самом деле не осознавала, что происходит. Когда я была с Адамом, по крайней мере, после тех первых нескольких неловких недель, мне было так хорошо, что я даже не утруждала себя размышлениями о том, что происходит со мной, с нами. Все казалось естественным и правильным, как погружение в горячую пенистую ароматную ванну. Что отнюдь не означало, будто мы не ссорились. Мы спорили о многих вещах: о том, что он недостаточно любезен с Ким, о том, что я необщительна на концертах, о том, что он слишком быстро водит машину, о том, что я тайком собирала и прятала от него обложки журналов. Я расстраивалась, что он никогда не писал песен обо мне. Он утверждал, что не очень хорош в написании сильных песен о любви: - Если ты хочешь песню, тебе придется мне изменить, или что-то типа того, - сказал он, прекрасно зная, что этого не произойдет.

И все же этой осенью Адам и я начали ссориться по-другому. На самом деле, это была даже не ссора. Мы не кричали. Мы даже едва спорили, но змея напряженности тихо скользнула в нашу жизнь. И судя по всему, все началось с моего прослушивания в Джуллиард.

– Так ты сразила их наповал?
– спросил меня Адам, когда я вернулась.
– Они берут тебя с полной стипендией?

Меня не покидало ощущение, что меня возьмут - еще до того, как я сказала профессору Кристи о комментарии одного судьи: «давно у нас не было девушек из глубинки Орегона», - и даже раньше, чем она глубоко выдохнула, поскольку была уверена, что это являлось молчаливым обещание меня принять. Что-то случилось с моей игрой на том прослушивании; я пробилась сквозь какие-то невидимые барьеры и смогла, наконец-то, играть свои произведения так, как я слышала их в своей голове, и результат был просто превосходным: психические и физические, технические и эмоциональные стороны моих способностей, в конце концов, соединились. Потом, по дороге домой, когда мы с дедулей приближались к границе между Калифорнией и Орегоном, меня озарила внезапная вспышка – я увидела саму себя, тащившую виолончель по Нью-Йорку. И это было подобно тому, словно я знала, и эта уверенность поселилась внутри меня, теплый, греющий душу секрет. Я не из той породы людей, которые склонны к предчувствиям или самоуверенности, так что я подозревала, что в этой вспышке было что-то большее, чем просто примитивное мышление.