Чтение онлайн

В какой-то момент папа и Адам перестали играть, и я заметила, что они о чём-то перешёптываются. Потом они пошли в дом, чтобы, как они заявили, принести ещё пива. Но когда вернулись, то принесли мою виолончель.

– О, нет, я не даю концертов, – сказала я.

– Мы не хотим, чтобы бы давала концерт, – возразил папа. – Мы хотим, чтобы ты сыграла вместе с нами.

– Ни за что, – ответила я. Адам иногда пытался добиться того, чтобы я сыграла вместе с ним, но я всегда отказывалась. Позже он стал шутить, что большее, на что я готова – это дуэт на воображаемой гитаре и воображаемой виолончели.

– Почему нет, Миа? – спросила Ким. – Разве ты такой сноб по части классической музыки?

– Дело не в этом, – сказала я, внезапно запаниковав. – Просто два этих стиля несовместимы.

– Кто так говорит? – с сомнением спросила мама, её брови приподнялись.

– Ага, кто бы мог подумать, что ты эдакий музыкальный сегрегационист? – пошутил Генри.

Взглянув на Генри, Уиллоу закатила глаза и повернулась ко мне.

– Пожалуйста, очень тебя прошу, – сказала она, укачивая на коленях малышку, чтобы та заснула. – Мне больше никогда не доведётся услышать твою игру.

– Давай, Миа, – подбодрил Генри. – Ты в кругу семьи.

– Конечно, давай, – добавила Ким.

Адам взял меня за руку и погладил пальцами мою ладонь.

– Сделай это ради меня. Я очень хочу сыграть с тобой. Хотя бы раз.

Я уже собиралась было покачать головой и снова сказать, что моей виолончели нет места среди импровизирующих гитар, нет места в панк-рок мире. Но потом посмотрела на маму, которая улыбалась мне, словно бросая вызов, и на папу, который постукивал по своему барабану, притворяясь равнодушным, чтобы не оказывать на меня никакого давления, и на подпрыгивающего Тедди – впрочем, я подумала, что он скакал из-за зефира, а не из-за желания услышать мою игру – и Ким, и Уиллоу, и Генри, все смотрели на меня так, словно для них это было действительно важно, а Адам смотрел с таким благоговением и гордостью, как и всегда, когда слушал мою игру. А я была немного напугана перспективой потерпеть фиаско, не быть гармоничной, сыграть плохо. Но все смотрели на меня со столь пристальным вниманием, так ждали, что я присоединюсь, и я поняла, что плохое звучание было не худшим из того, что могло бы случиться.

И я сыграла. И хотя вы никогда бы не подумали, но виолончель вполне сносно звучала с гитарами. На самом деле она звучала просто потрясающе.

* Хипстеры – обеспеченная городская молодёжь, интересующаяся элитарной культурой и искусством, модой, альтернативной музыкой и инди-роком, арт-хаусным кино, современной литературой.

** В США используется температурная шкала Фаренгейта, 90°F ≈ 32°С.

*** Органические фермерские хозяйства – фермерские хозяйства, которые сознательно не применяют химические удобрения, пестициды и т.п.

**** «Повелитель мух» – роман английского писателя Уильяма Голдинга, повествующий о группе детей, оказавшихся в результате авиакатастрофы на необитаемом острове.

 Утро. А в больнице рассвет иного рода - шуршание покрывал, пробуждение. В некотором смысле больница никогда не засыпает. Свет никогда не выключают, медсёстры остаются на ногах и, хотя снаружи ещё темно, вы можете сказать, что всё просыпается. Возвращаются доктора, поднимают мне веки, светят своими медицинскими фонариками, хмурятся, неразборчивым почерком делая пометки в моей карте, будто бы я обманула их ожидания.

Мне уже всё равно. Я устала от всего этого и скоро всё закончится. Социальная работница тоже вернулась к исполнению своих служебных обязанностей. Похоже, ночной сон не сильно ей помог: глаза по-прежнему опухшие, волосы в беспорядочных завитушках. Она читает мою медицинскую карту и слушает последние новости медсестёр о моей неспокойной ночи, что, кажется, делает её даже ещё более усталой. Возвращается и медсестра с иссиня-чёрной кожей. Она приветствует меня, говоря, как рада видеть меня этим утром и что думала обо мне прошедшей ночью, надеясь, что я буду здесь. Потом она заметила кровавое пятно на моём одеяле и, поцокав языком, поспешила принести новое.

После ухода Ким посетителей больше не было. Наверное, Уиллоу исчерпала людей, которые могли бы меня поддержать. Интересно, все медсёстры осведомлены об этих решительных действиях? Сестра Рамирез, несомненно, знала. И, думаю, медсестра, которая сейчас радом со мной, тоже знает, судя по тому, с какой радостью она исполняет свои обязанности оттого, что я пережила эту ночь. И Уиллоу, кажется, тоже понимает это, - что она уже всех провела через мою палату. Мне так нравятся эти медсёстры. Надеюсь, они не примут моё решение близко к сердцу.

Сейчас я так устала, что едва ли могу даже моргать. Всё это лишь вопрос времени, и часть меня удивляется, почему я откладываю неизбежное. Но я знаю, почему. Я жду, когда вернётся Адам. Кажется, он ушёл целую вечность назад, хотя прошёл, наверное, лишь час. Но Адам просил меня подождать, поэтому я буду ждать. Это самое малое, что я могу для него сделать.

Мои глаза закрыты, поэтому, прежде чем увидеть Адама, я слышу его. Слышу резкое, хриплое дыхание. Он дышит часто и тяжело, словно только что пробежал марафон. Затем я чувствую запах его пота, свежий мускусный аромат, который я, если бы могла, разлила во флаконы и использовала как духи. Я открываю глаза. Глаза Адама закрыты. Но его веки опухли и покраснели, поэтому я знаю, что он делал. Вот почему он ушёл? Плакать, чтобы я этого не видела?

Адам не столько садится в кресло, сколько падает в него, словно одежда, брошенная кучей на пол в конце долгого дня. Он закрывает лицо руками и глубоко дышит, чтобы успокоиться. Минуту спустя он опускает руки на колени.

– Просто послушай, – произносит Адам голосом, напоминающим звуки разлетающейся шрапнели.

Теперь я широко открываю глаза. Я сажусь, насколько это возможно. И слушаю.

– Останься, – на этом слове голос Адама прерывается, но он сдерживает эмоции и продолжает. – Нет слова, чтобы описать случившееся с тобой. В этом нет ничего хорошего. Но есть кое-что, ради чего стóит жить. И я не о себе говорю. Это просто… Не знаю. Может быть, я несу чушь. Знаю, я в шоке. Я понимаю, что не осознал ещё того, что случилось с твоими родителями, с Тедди… – когда Адам произносит «Тедди», его голос надламывается, и поток слёз льётся по лицу. И я думаю: я люблю тебя.

Я слышу, как Адам делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, а затем продолжает:

– Всё, о чём я могу думать, – как несправедливо будет, если твоя жизнь окончится здесь, сейчас. Я имею в виду, я знаю, что она изменится навсегда, независимо от того, что происходит сейчас. И я не настолько глуп, чтобы думать, что могу исправить то, что не может исправить никто. Но я не могу смириться с мыслью, что ты не состаришься, не родишь детей, не поступишь в Джульярдскую школу, не сыграешь на виолончели перед огромной аудиторией так, что зрителей охватит такая дрожь, какую я ощущаю всякий раз, когда вижу, как ты поднимаешь смычок, всякий раз, когда вижу, как ты улыбаешься мне.

– Если ты останешься, я сделаю всё, чего бы ты ни пожелала. Я брошу группу, поеду с тобой в Нью-Йорк. Но если тебе нужно, чтобы я ушёл, я сделаю и это. Я разговаривал с Лиз, и она сказала, что, возможно, возврат к твоей прежней жизни будет слишком болезненным, что, может быть, тебе будет проще вычеркнуть нас из памяти. И это будет отстойно, но я приму это. Я смогу лишиться тебя подобным образом, если не потеряю тебя сегодня. Я отпущу тебя. Если ты останешься.

Значит, это Адам, который отпускает. Рвущиеся из него рыдания подобны кулакам, бьющим по нежной плоти.