Чтение онлайн

– Да, спасибо, замечательно, я с удовольствием выпью кофе. Как вы вчера повеселились?

– И все-таки я вот все думаю… Как ее зовут, путик?

– Кого? А-а… Анна, кажется.

– Я все думаю, что эта Аннаимела в виду что-то еще,знаешь, что-то почти сексуальное. Ты, наверно, считаешь меня совсем бестолковой.

И ты из Зуммерзета, где зидр чаздо пьют, думал теперь Ричард, после всех этих Корделиных режуще-звонких «о. Или он собирался об этом подумать, думал в этом направлении. А вслух сказал:

– Ты что-то фантазируешь. Ты всего-то услышала несколько слов.

– Ну ладно, путик, не надо ко мне придираться. Ты говоришь, ты с ней встретишься?

– Воткну ее куда-нибудь в первой половине дня.

– Какой ты деятельный, Ричард.

Это, плюс немного трепетный взгляд из-под изумрудно-зеленой шелковой косынки, проворное телодвижение внутри пушистого нежно-голубого халата, а для специалистов – демонстрация добавочного фрагмента обнаженной ляжки (она сидела на высоком стуле) – все это отсылало его к тому, как они вчера занимались любовью, позднее, чем обычно, гораздо дольше и деятельнее, чем обычно. Однако он не нашелся, чем ответить на эту отсылку, и потянулся к обезжиренному молоку, чтобы полить кукурузные хлопья, недавно восстановленные в правах после какой-то статьи в каком-то из дамских журналов.

В следующую минуту Корделия спросила:

– Да, а как прошел твой вечер? Когда ты вчера вернулся, ты совсем не дал мне времени спросить.

Прежде чем она успела пошутить или пококетничать на предмет того, какое нетерпение он проявил вчера вечером, он ответил:

– Ну, на самом деле очень скучно, хотя, впрочем, не так уж плохо. – И он стал рассказывать про ресторан, а потом про госпожу Бенду, про ее диковинное жилище, где собралась целая компания иностранцев, в основном стариков.

– Бедняжечка, и тебе пришлось разговаривать с ними по-русски?

– Вовсю. Но это, в общем, было далеко не самое тягостное.

– Ну, я себе представляю. А твоей приятельницы Анны там, сколько я понимаю, не было?

Ричард, и так уже вымотанный непривычной для него необходимостью говорить недомолвками, чуть было не ударился в панику. Он вспомнил обрывок телефонного разговора, который подслушала Корделия, – истолковать его можно по-всякому. Правда, если понимаешь по-русски. Может, она тайком выучила русский именно для такого случая? Нет. Может, обладает телепатическими способностями? Нет – по крайней мере, они никогда не проявлялись. И все-таки вряд ли последний вопрос был задан наобум.

После паузы, длившейся, в его субъективной реальности, час или два, он выдавил из себя:

– Нет, увы, такой удачи мне не выпало.

Впрочем, еще до того, как он заговорил, Корделия, похоже, утешилась, – вернее, расстроилась по какому-то другому поводу. Она окинула кухню придирчивым взглядом.

– А как у тебя? – спросил Ричард.

– У меня? А, ты имеешь в виду вчерашний вечер. Ну, было так же скучно, как и тебе, если верить твоим рассказам. – Она сделала паузу, словно прислушиваясь, не заурчит ли у него в животе. – Не считая, пожалуй, одной оченьинтересной вещи – то есть, может, из нее выйдет кое-что интересное, а может – одни мучения. Помнишь Летис Хейр? – Снова пауза, он кивнул головой. – Она стала очень большим и важным человеком. Представляешь, попала в Хорнера. – На сей раз, вместо того чтобы кивнуть, он просто нагнул голову и доверился Господу. – В журнал «Хорнер и Принцесса». Летис сказала, может быть, моя кухня подойдет для материала, который они готовят. Вчера вечером я ответила, да, замечательная идея, а вот сейчас чего-то засомневалась. А ты как думаешь?

Ричард довольно быстро сообразил, о чем именноона хочет знать его мнение, и принялся добросовестно облекать это мнение в слова, попутно гадая, с таким же ли чувством юмора относятся другие мужчины – Тристрам Халлет, например, – к разговорам со своими благоверными. Он сделал скидку на то, что эта кухня очень многое значит для Корделии, поскольку она сама ее создала. Он до сих пор помнил свое удивление, когда отец одноклассника, владелец большого земельного участка, заявил, что выкорчевал лес на нескольких акрах, перенес дорогу на другую сторону холма и соединил два берега реки мостом с двухполосным движением. Впоследствии, став лингвистом, он понял разницу между первичной и вторичной предикативностью, однако это не мешало ему иногда, как вот сейчас, представлять себеКорделию в спецовке, размывающей кухонный потолок или трамбующей свежий цемент на полу. Занятно, что, несмотря на рабочую одежду, она в его воображении никогда не снимала своих браслетов.

Эти воспоминания все еще вертелись у него в голове, пока он поспешно собирался, надеясь, что спешка останется незамеченной, когда уселся в «ТБД» и тронулся в путь. Благодаря пробкам по дороге к Карет-стрит у него образовалась уйма свободного времени, заставив предаться непрошеному самокопанию на предмет о том, какого лешего он соврал жене о своих отношениях с Анной Даниловой и что бы все это значило. В тех немногих и теперь уже очень давних случаях, когда он оказывался в подобной ситуации, он всегда умудрялся обойтись без лжи, прибегая к испытанному приему всех мужей: говорить правду, и только правду, но ни за что не выкладывать всей правды до конца. А ведь в те времена действительно были поводы не говорить всей правды. Сейчас же, от растерянности и страха, а может, просто от отсутствия практики, он взял на душу сразу два греха против истины: откровенную ложь и перспективу все новой и новой лжи в будущем, и ради чего? Всего-то чтобы прикрыть тайные мыслишки о женщине, до которой он и пальцем не собирался дотрагиваться, даже когда меньше чем полсуток назад сидел с ней рядом в такси. Доктор Вейси даже не попробовал пирога, а уже успел измазаться вареньем. Почему? Какая теперь разница – любой мужчина в такой ситуации…

Пристроив «ТБД» на стоянке, Ричард торопливо зашагал по Карет-стрит, пересек институтский дворик и вступил в ожидавший лифт, в котором уже возвышалась бородатая фигура Тристрама Халлета. Он выглядел бледнее и некоторым образом расхристаннее, чем накануне. Ричард вспомнил, как однажды завкафедрой сознался, что, купив одежду, всегда вешает ее (кроме нижнего белья) жене на бельевую веревку и привыкает к ней несколько недель, прежде чем появиться в ней в научных кругах. Завидев Ричарда, Халлет проговорил:

– Друг ты мой сердечный, с чего это тебе приспичило так спешить на работу? Ты, наверное. – Заметив, что вслед за Ричардом в лифт проникли две фигуры, напоминавшие студентов, он сменил тон: – Ты, верно, сквайр, нынче не в своем уме.

– Решил кое-что отыскать перед лекцией.

– Отыскать, Господи, твоя воля. Я уже, знаешь, в том возрасте, когда терять не страшно, а вот отыскивать – увольте. Можно сказать, это философский вопрос, а именно… – Взгляд Халлета сместился на указатель этажей, и он утратил интерес к философским вопросам.

– А ты куда?

– На методический совет. Смешно сказать, но он по-прежнему так и называется. – Дожидаясь, пока откроется дверь, профессор запустил руку под цветистый жилет и поддернул густо-фиолетовые брюки. – Следующая остановка – Чертог Запредельной Тени, – Он ринулся к выходу. – А говоря точнее, Запредельной Мутотени.

Халлет исчез, а с ним и возможность поинтересоваться, как именно проявляется его чувство юмора в разговорах с женой. Ричарда он оставил сгорающим от желания отыскать «Отражения в русском зеркале» и заранее напуганным возможностью, что книга не отыщется. Это всего только перевод, в десятый раз напоминал он самому себе, по нему трудно судить. В случае чего, у нее есть лишние экземпляры. Если я ее видел, почему не помню, как она выглядит? Он выпрыгнул из лифта, пронесся по мосту, соединявшему старое тесное здание с новым тесным зданием, которое, все еще храня вид временной постройки, уже выглядело развалюхой. На кафедре еще никого не было, даже секретарши, полная тишина, если не считать слитного приглушенного шума, не умолкавшего весь семестр, – воплей, шагов, рокота раскрывающихся дверей в коридоре, дребезга телефонов и глухих, необъяснимых ударов, – впрочем, надо сказать, после отставки пишущих машинок стало гораздо тише. Совсем уж издалека до Ричарда долетел нарастающий рокот – на Карет-стрит переключился светофор.

Добравшись до своего кабинета, Ричард оглядел сероватые металлические полки уже без того напряженного ожидания, которое испытывал дома. «Отражения…» – запомнил-то он по крайней мере точно? Он двинулся вдоль стены, мучительно дергая головой, чтобы объять разнонаправленные заглавия. Через восемь минут надо идти на семинар. На верхней полке ничего, на двух следующих тоже. Отчаявшись, он на всякий случай бросил последний взгляд на верхнюю полку и тут же увидел искомую книгу на самом виду, она даже немножко высовывалась, и заголовок читался без труда. Он выхватил ее с полки. Человек мнительный подумал бы, что если венская брошюрка так сама и лезла на глаза, то эта изо всех сил норовила спрятаться. Впрочем, Ричард мнительностью не отличался.