Это традиция, детка!
Шрифт:
Вздыхая и охая, Хвостов оправдывался, разводя руками, что всех его родственников, к сожалению, не хватает на то, чтобы качественно ухаживать за таким количеством детей.
При этом на предложение Застенкер взять няню, скромно опустив глаза, лепетал что-то невразумительное о том, что денег в семье мало, что няне сложно и страшно доверить детей…
И тема эта как бы сама собой рассасывалась… Получалась «ничья»… По выражению Застенкер, у Хвостова всегда были одни только многоточия…
Умудренная годами руководящей работы, Застенкер мило улыбалась Хвостову в таких ситуациях, но изо дня в день придумывала ему новые испытания.
Так, Муза Мордехаевна не скрывала от Хвостова того, что ее буквально бесила необходимость уплачивать налоги государству полностью.
Поэтому в качестве достойного специалиста в этой области через знакомых и была приглашена на фирму некая Арзыгуль Нариманова, за плечами коей был многолетний опыт в подобных делах.
Арзыгуль – коренастая мужеподобная женщина лет сорока пяти – одна воспитывала дочь. Все движения ее были резкие, хохот истеричный и очень громкий, порывы страстей необъятные.
Доброта была ей не свойственна ни в каких проявлениях, и видимо именно поэтому ее «волну» и поймала крепкая бизнесвумен Застенкер, также не слишком отличавшаяся человеколюбием.
Иметь врагом такого человека, как Нариманова, не захотел бы никто, находясь в здравом уме. Но в качестве прирученного «цербера» и «ловчилы» Арзыгуль была просто незаменима.
И Муза Мордехаевна, развивая подобие дружбы, вечерами подолгу сюсюкала с Наримановой по телефону, перебирая косточки всем сотрудникам.
Особенно доставалось Хвостову и Быстровой, двум ближайшим «соратникам» Музы Мордехаевны и столь же давним ее знакомым.
Первому – за инертность, слабость и флегматичность, второй же – наоборот, за смелость, оперативность и повышенное чувство собственного достоинства.
Вероника Быстрова была полной противоположностью Модесту Хвостову.
Эта весьма яркая, симпатичная и веселая женщина средних лет с весьма гордым и независимым характером, безусловно, не очень устраивала Застенкер, культивировавшую в сотрудниках подхалимаж и подобострастие.
Но Застенкер весьма ценила в Быстровой, как, впрочем, и в Хвостове, привитые им родителями с детства кристальные честность и порядочность.
Эти их раритетные в бизнесе качества и помогали Застенкер мириться с отдельными недостатками характеров своих двух особенных подчиненных.
Что же касается Арзыгуль Наримановой, то при встречах Муза Застенкер смотрела на нее восхищенными глазами и восторженно улыбалась, как будто увидела нечто чудесное, чем придавала ускорение и без того стремительным действиям бесшабашной бухгалтерши по найму, не знавшей до знакомства с Застенкер комплиментов.
Вот эта-то Арзыгуль и доводила несчастного Хвостова почти до приступов, потому, что, словно обезьяна с гранатой, скакала по холмам 1С и просторам финансовых отчетов, чтобы доставить экономическое удовольствие Застенкер, подставляя при этом «под статью» инертного Модеста.
Но, деваться Модесту Полуэктовичу было некуда, Застенкер решительно не желала праведно делить свои барыши с налоговиками, и за демарш могла выкинуть Модеста Полуэктовича на улицу, откуда, собственно говоря, его и взяла.
Хвостов это прекрасно понимал и доверился, что называется судьбе-копейке (в прямом и переносном смысле). И, кажется, выиграл…
По крайней мере, зарплата у него стала в разы больше, а супруга – в разы спокойнее, и даже маман не так часто теперь вила из него веревки, потому что могла теперь иногда позволить себе скатать за границу.
В принципе, экономическое положение супруги Модеста Полуэктовича с легкостью давало ему возможность вообще не ходить на работу, особенно такую нервную, и наслаждаться воспитанием детей дома.
Но именно это его и не устраивало, Хвостов не хотел совсем уж переходить на положение няньки-гувернера у собственного потомства, по какой-то необъяснимой причине возомнив себя мужчиной-добытчиком…
Со временем работа у Застенкер даже стала нравиться Хвостову. Муза Мордехаевна приучилась мириться с его недостатками, а Модест Полуэктович при помощи неких успокоительных напитков слегка пообвыкся с ролью «Фунта».
А в часы сладостного ничегонеделания в офисе, когда Муза Мордехаевна улетала во Францию (а, надо сказать, делала она это частенько), где у нее был пожилой супруг-француз и благоприобретенная вместе с оным небольшая вилла, Модест, сидя в своем кабинете, с наслаждением потягивая пиво и болтаясь по интернет-просторам, буквально растекался мыслью по древу.
И если бы кто-то случайно оторвал Хвостова от этих дивных мечтаний и спросил бы, о чем именно он думает в эти минуты, то Модест Полуэктович, наверное, даже не смог бы сформулировать, о чем именно.
Главное – в эти мгновения он был абсолютно счастлив, он жил в эти минуты, был самим собой и понимал, что недосягаем ни многочисленными родственниками, ни даже строгой Застенкер (по типу старого анекдота о Ленине : «Жене скажу, что к любовнице, любовнице – что к жене, а сам на чердак – и учиться, учиться, учиться»).
При этом Модеста убаюкивала мысль о том, что семья считает, что он буквально погибает на работе, завален делами и поэтому с трудом доплетается по вечерам домой…
Надо отдать должное воспитанию Модеста Полуэктовича: внешне неприязнь его к Застенкер ничем таким не проявлялась.
Наоборот, некоторые из сотрудников даже считали, что Хвостов какой-то дальний родственник Застенкер, так преданно и подобострастно он на нее смотрел в те минуты, когда она давала ему очередное задание, всегда старался даже всем корпусом своим показать, как он ее уважает и ценит. А кто-то даже подозревал возможный адюльтер…
Вынуждены разочаровать читателей.
Хвостов был семьянином-христианином, что называется, до мозга костей, и никогда бы не позволил себе отважиться на адюльтер, и не столько потому, что боялся исполнения угроз супруги. Просто так он понимал свое предназначение…
Главная же загвоздка была в том, что Музу Мордехаевну он, безусловно, считал своей спасительницей от нищеты, интеллигентным человеком и «бизнес-партнером»… Но как женщину, увы, ее не воспринимал…
Именно поэтому он так и боялся Застенкер.