Чтение онлайн

– Не готов. Совершенно не готов я ни к чему, чего я не знаю или не понимаю. А что за путешествие? Я вроде уже того…только приехал?

– Скоро Вы все поймете. Ну, или почувствуете на себе. Словом, давайте по порядку: Вы знаете историю жизни Иисуса Христа?

– И Вы туда же! В пределах общепринятой программы обучения, а что? Что-то новое появилось? Мне же сказали тут... вот (я показал пальцем на рыцаря) этот господин пугал мне пару часов назад моей неудачной родословной.

– Не такая уж она неудачная, как Вы думаете. Есть еще более печальные истории, и, кажется, в одну из них Вы попали. Вернее, мы все попали.

– Вы меня обвиняете в чем-то? Вы сами придумали какие-то невероятные страсти по Иуде. Именно вы вытащили меня из моего дома, запихнули в самолет, привезли в самую неожиданную для меня страну, отняли у меня семью, которой, конечно, у меня и нет, но все-таки она могла быть в перспективе. Вы подбрасываете дурацкие письма от покойного дяди.
– Я увидел его нетерпеливый жест, но не хотел останавливаться. Накипело. Достали. Ну, и напугали, понятное дело. Не хотел останавливаться, но остановился. Священник смотрел на меня, как на покойника: то ли с сожалением и сочувствием о потере усопшим земных удовольствий, то ли с облегчением, что одним неверующим меньше, то ли с надеждой, что за время отпевания томатный суп, со слегка растопленными на сковородке кусочками пармезана, не остынет окончательно.

– Ну, мы можем начать с того, что дом никогда не был Вашим, семьи у Вас никогда не было, да и дяди, честно говоря, тоже. Понимаете, все, что было настоящего в Вашей жизни — это письмо, которое Вы получили. Более совершено ничего, включая Вашу мать. Грубо говоря, Вы абсолютный призрак, созданный только для того, чтобы выполнить свою миссию.

Самое неприятно, что может быть в работе, это когда кто-то, Вам совершенно неизвестный, неожиданно для Вас говорит Вам правду о Вашей жизни. Это может быть случайность, может быть провокация и попытка Вас раскусить, но может быть и достоверная информация и вот тогда Вам конец. Мне его речь не понравилась. Совсем не понравилась. Почему? Позже поймете. Но надо было играть дальше.

– Вот спасибо! Теперь я совершено спокоен. А я-то мучился: кто я, зачем я? С какой целью родился, кто мой папа? А тут все так просто и хорошо: нет никакого папы, кроме Папы Римского, наверное. И есть Вы, который все так славно мне объяснил. Спасибо Вам.
– Почему-то мне захотелось встать, и я встал. Они даже не отреагировали — просто синхронно подняли свои печальные глаза.
– Господа, я пошел.- И ведь я действительно повернулся к ним спиной и сделал пару шагов.

– Представление окончено?
– Они даже не постарались меня удерживать.
– Вы должны успокоиться и сесть. У нас очень мало времени. Сейчас восемь вечера и осталось совсем немного времени для того, чтобы Вы успели сделать то, ради чего Вас сюда привезли.

– А заранее Вы не могли все подготовить?
– Я почему-то опять их послушался. Вернулся к своему креслу и встал рядом. Садиться не хотелось, чтобы опять не возникло желание встать (Что уже было бы просто смешно и слишком демонстративно).

– Все-таки, сядьте. И уж если кто совершенно не в курсе, так это Папа. Хотя, - Священник неожиданно посмотрел на молчащего рыцаря.
– Странная игра слов.... Что Вы знаете об отце Иисуса?

– Это о плотнике?

– Да.

– О плотнике ничего не знаю. Это-то тут при чем?

– Тогда садитесь, и внимательно слушайте, Люсьен. Он и есть цель Вашей миссии.

– Миссии? Я похож на Тома Круза? И почему, собственно, я?

– Просто потому что Вам не повезло, а может быть и наоборот – это как дело повернется. Да сядьте же Вы, наконец. Так всегда бывает в этой жизни. – Священник был то ли смущен, то ли слегка раздосадован тем, что ему так долго приходится уговаривать этого наглого молодого человека. – Вы обречены на предательство – Вы наследник Иуды и у Вас нет другого пути. Вернее, он есть, но именно Вам никогда не удастся идти по собственной воле – все предрешено. Считайте это кармой, судьбой, провидением, генетикой, семейным заболеванием и Божьей волей – всем, чем угодно. И даже – тут он слегка поморщился и на несколько секунд замолчал. – И даже, если Бога нет. Так ведь, в конце концов, тоже может быть? Люди, которые в Него верят, не дадут Вам права делать то, что противно их вере. А, следуя вере, Вы, во-первых, обладаете дурной наследственностью и на Вас клеймо, а во-вторых, Вас просто не должно быть. Но, с другой стороны, что для одних предательство, для других – подвиг. – Он опять помолчал и взглянул на рыцаря. – Если, конечно, это Вас успокоит.

Я все-таки сел. Во-первых, стоять надоело, а с другой стороны становилось и интересно, и жутко одновременно.

– Нет. Меня это не успокоило. Что вам от меня надо?

– Ничего особенного. – Священник опять посмотрел на рыцаря. (Им бы на шею по шарфику цвета радуги). – Надо еще раз предать Иисуса. То есть, конечно, не его самого, а его историю. Слегка, скажем, подправить.

– Так Он все-таки жив? В смысле… Потомки?

– Нет. Но жив его отец. Вернее… ну, Вы меня понимаете, конечно. – Он точно дразнился, этот священник. А рыцарь тем временем наливал «Кровавую Мэри» в стакан. И капли томатного сока стекали по ножу медленно-медленно, как в замедленном кино. Что-то было нехорошее в их аккуратном падении в стакан. Они не смешивались с водкой, а создавали свой собственный темно-красный слой, так похожий на кровавую лужу, вытекающую из тела Христа на землю.

Все смешается потом. Все обязательно смешается. И кровь уйдет под землю и будет выпит этот стакан. Улетят от тела сытые птицы, но что изменится? Разойдутся люди, и через полчаса за столом будут говорить о нем. Потом разговор поменяет тему, и солнце сядет и снова взойдет завтра. Бедный Иисус! Сколько всего придумано. Сколько историй и ни одной правдивой. Сколько лжи и ни слова правды. Надо было это тебе, мальчик? Ты этого хотел, чтоб по ножу в номере дорогого израильского отеля стекали капли твоей крови в стакан? Чтоб твой хлеб превратился в гамбургер? Ты и вправду верил в то, что двенадцать сидящих с тобой за одним столом будут счастливы и довольны только тем, что слушают тебя и считают себя избранными тобой? Что сыты они будут только твоей рыбой и твоим хлебом? Нет, мальчик. Им нужна твоя слава. И они возьмут ее по кускам! Возьмут. Не все – только те, кто будет сильнее. Кто из вас помнит имена этих двенадцати? Всех. Мы помним некоторых и одного – того, кто предал. Почему? А предал ли воистину? Воистину предал. Ради истины. Истина была причиной поступка.

Гл . 21

Ел ли я с аппетитом? Да. Вполне ли кошерная была пища? Опять же, да. Хотя, понятие так размыто, что я предпочитаю считать кошерным все, что нравиться моему желудку. И причем тут Ваш смех? Слушать надо только свой желудок, печень, сердце и почки – все остальное, включая телевизор и выступления президентов всех стран вместе взятых, бред. Верить можно только свежей форели под луковым соусом и лимоном и сделанному на твоих глазах бараньему фаршу из кусочка жирной ляжки. Дома пересыплете фарш помидорчиком (чем больше, тем лучше) и поставите томиться на ночь. Только не ставьте фарш в холодильник, если не хотите его угробить. И обязательно побольше лука – на два килограмма фарша не меньше пяти килограммов. И не слушайте того, кто скажет, что это много! Дайте ему почитать ибн Сену. Завтра, когда откроете крышку, все поймете. И горе тому, кто смотрит кулинарные программы по телевизору: ему никогда не есть вкусно и сытно. Да будет он стройным и голодным всю жизнь, аминь.

Я поел. Часы показали половину десятого – пора начаться празднику, но никто не пришел до сих пор. Я говорил Вам о Марке и Робе? Пустое! Забудьте – незачем было говорить – они не скоро появятся снова. Летят себе, наверное, уже в разных самолетах: один в Антверпен, второй в Дар-Эс-Салам. А может и не летят. Когда все закончиться – я тоже поеду куда-нибудь подальше. Например, в Москву. Почему, нет? Чем плоха Москва в середине лета? Не хуже любого другого города, из которого уехала половина жителей. И когда стражей порядка становиться больше граждан – чувствуешь себя веселее. Вообще, полиции или не должно быть видно совсем, или ее должно быть очень много у всех на виду – только тогда общество способно просуществовать более или менее приличный срок в покое и благоденствии. Власть должна или дружить с народом, или его бояться – нельзя же доверять ему? Поэтому я за израильскую систему – я за полное объединение народа, полиции и армии. Кто из них кто непонятно. Все избранные. Тем и достигается абсолютное равноправие: каждый должен иметь право арестовать другого.

Часы отсчитали еще пятнадцать минут. Это уже хамство! Я не могу столько есть. Сидеть, и есть в одиночестве – что может быть труднее? Ждать-то я привык. А молча есть – это преступление. Мне надо разговаривать за едой или что-то читать. Меню я уже прочитал раз тридцать – так себе книжка.

– Вы, господин Бальтазар? – Голос свыше произнес ненавистное мне имя. Я поднял голову.

– А разве не видно, сэр, что никто в радиусе пяти миль не может носить такое имя кроме меня. Мне бы еще дурацкую шапочку с английской буквой «В», что бы все знали совершенно точно, что именно этот человек и есть это самое имя. Боюсь только, что буква «Би» может вызвать нежелательные ассоциации в головах основной массы воспитанных в строгости людей. Да и зачем мне кривотолки в израильском обществе, где прочность веры неотделима от прочности семьи, а значит пола? Нет, сэр, я не стану возражать и отпираться – я именно Бальтазар – человек с отвратительным именем и, соответственно, судьбой. Вы же не будете спорить, что имя твое и есть судьба твоя?