Фаллибилизм против фальсификационизма
Шрифт:
Чтобы оценить эти определения, надо понять исходные проблемы и их следствия. Во-первых, вспомним методологическое открытие конвенционалистов, состоящее в том, что никакой экспериментальный результат не может убить теорию; любую теорию можно спасти от контрпримеров посредством некоторой вспомогательной гипотезы либо посредством соответствующей переинтерпретации ее понятий. Наивный фальсификационист решает эту проблему тем, что относит (в решающих контекстах) вспомогательную гипотезу к непроблематическому исходному знанию, выводя ее из дедуктивного механизма проверочной ситуации, насильно помещая проверяемую теорию в логическую изоляцию, где она и становится удобной мишенью под обстрелом проверяющих экспериментов. Но поскольку эта процедура не является удовлетворительным способом рациональной реконструкции истории науки, мы вправе предложить иной подход.
Почему мы должны стремиться к фальсификации любой ценой? Не лучше ли наложить определенные ограничения на теоретические уловки, которыми пытаются спасать теорию от опровержений? В самом деле, кое-какие ограничения давно хорошо известны, о них идет речь в давних выпадах против объяснений ad hoc, против пустых и уклончивых решений, лингвистических трюков. [85] Мы уже видели, что Дюгем приближался к формулировке таких ограничений в терминах “простоты” и “здравого смысла”. Но когда защитный пояс теоретических уловок утрачивает “простоту” до такой степени, что данная теория должна быть отброшена? [86] Например, в каком смысле теория Коперника “проще”, чем теория Птолемея? [87] Смутное дюгемовское понятие “простоты”, как верно замечают наивные фальсификационисты, приводит к слишком большой зависимости решения методолога или ученого от чьего-либо вкуса.
85
Например, Мольер смеялся над врачами («Мнимый больной»), которые на вопрос, почему опиум усыпляет, отвечали, что он обладает усыпляющей силой. Можно даже утверждать, что знаменитое ньютоновское высказывание «Гипотез не измышляю» было в действительности направлено против объяснений ad hoc — подобных его собственным объяснениям сил притяжения при помощи эфирной модели, которые должны были отвести возражения картезианцев.
86
Между прочим, Дюгем соглашался с Бернаром, что одни только эксперименты, без учета соображений «простоты», могут решить судьбу физиологических теорий, но не физических ([40], гл. VI. § 1).
87
Кестлер справедливо замечает, что миф о большей простоте коперниковской теории был создан Галилеем [85], р. 476); на самом деле, «введение земного движения нисколько не упростило картину, по сравнению со старыми теориями; хотя сомнительные экваиты исчезли, система продолжала изобиловать вспомогательными кругами» ([39], гл. XIII).
Можно ли улучшить подход Дюгема? Это сделал Поппер. Его решение - утонченный вариант методологического фальсификационизма - более объективно и более строго. Поппер согласен с конвенционалистами в том, что теория и фактуальные предложения всегда могут быть согласованы с помощью вспомогательных гипотез; он согласен и с тем, что главный вопрос в том, чтобы различать научные и не-научные способы удержания теории, рациональные и не-рациональные изменения теоретического знания. Согласно Попперу, удержание теории, с помощью вспомогательных гипотез, удовлетворяющих определенным, точно сформулированным требованиям, можно считать прогрессом научного знания; но удержания теории с помощью вспомогательных гипотез, которые не удовлетворяют таким требованиям, - есть вырождение науки. Он называет такие недопустимые вспомогательные гипотезы “гипотезами ad hoc”, чисто лингвистическими выдумками, “конвенционалистскими уловками”. [88]
88
[161]. гл. 19 и 20 [русск. перев.: с. 106.110]. Я детально рассматривал такие уловки, возникавшие в неформальной, псевдо-эмпирической математике, именуя их «монстрами» [92], [русск. перев.: с. 24].
Но это означает, что оценка любой научной теории должна относиться не только к ней самой, но и ко всем присоединяемым к ней вспомогательным гипотезам, граничным условиям и т. д., и что особенно важно, следует рассматривать эту теорию вместе со всеми ее предшественницами так, чтобы было видно, какие изменения были внесены именно ею. Поэтому, конечно, нашей оценке подлежит не отдельная теория, а ряд или последовательность теорий.
Теперь легко понять, почему критерии “приемлемости” и “отвержения” утонченного методологического фальсификационизма сформулированы именно так, а не иначе. Но все же стоит сформулировать их более ясно, введя понятие “последовательностей теорий”.
Рассмотрим последовательности теорий - T1, T2, Т3, …, где каждая последующая теория получена из предыдущей путем добавления к ней вспомогательных условий (или путем семантической переинтерпретации ее понятий), чтобы устранить некоторую аномалию. При этом каждая теория имеет, по крайней мере, не меньшее содержание, чем неопровергнутое содержание ее предшественницы.
Будем считать, что такая последовательность теорий является теоретически прогрессивной (или “образует теоретически прогрессивный сдвиг проблем”), если каждая новая теория имеет какое-то добавочное эмпирическое содержание по сравнению с ее предшественницей, то есть предсказывает некоторые новые, ранее не ожидаемые факты. Будем считать, что теоретически прогрессивный ряд теорий является также и эмпирически прогрессивным (или “образует эмпирически прогрессивный сдвиг проблем”), если какая-то часть этого добавочного эмпирического содержания является подкрепленным, то есть, если каждая новая теория ведет к действительному открытию новых фактов. [89] Наконец, назовем сдвиг проблем прогрессивным, если он и теоретически, и эмпирически прогрессивен, и регрессивным - если нет. [90]
89
Если я уже знаю P1: «Лебедь А - белый», то Р: «Все лебеди белые» не представляет прогресса, потому, что оно может вести только к открытию подобных же фактов типа Р2: «Лебедь В - белый». Так называемые эмпирические обобщения не составляют прогресса. Новый факт должен быть невероятным или даже невозможным в свете предшествующего знания.
90
Могут спросить, уместен ли термин «сдвиг проблем», когда речь идет о последовательности теорий, а не проблем. Отчасти я остановился на нем потому, что не нашел лучшего («сдвиг теорий» звучит скверно), отчасти же потому, что теории всегда проблематичны, они никогда не решают всех проблем, которые стоят перед ними Как бы то ни было, во второй части этой статьи этот термин в соответствующем контексте будет заменен более естественным термином «исследовательская программа».
Мы “принимаем” сдвиги проблем как “научные”, если они, по меньшей мере, теоретически прогрессивны; если нет, мы отвергаем их как “псевдонаучные”. Прогресс измеряется той степенью, в какой ряд теорий ведет к открытию новых фактов. Теория из этого ряда признается “фальсифицированной”, если она замещается теорией с более высоко подкрепленным содержанием.
Это различие между прогрессивным и регрессивным сдвигами проблем проливает новый свет на оценку научных - может быть лучше сказать, прогрессивных - объяснений. Если для разрешения противоречия между предшествующей теорией и контрпримером мы предлагаем такую теорию, что она вместо увеличивающего содержания (т.е. научного) объяснения дает лишь уменьшающую содержание (лингвистическую) переинтерпретацию, то противоречие разрешается чисто словесным, не-научным способом. Данный факт объяснен научно, если вместе с ним объясняется также и новый факт. [91]
91
В первоначальном варианте [93] я писал: «Теория без добавочного подкрепления не имеет дополнительной объясняющей силы; вот почему, согласно Попперу, она не обеспечивает рост знания, и, следовательно, не является научной» (р. 386). Под давлением моих коллег я убрал выделенную часть этого предложения, ибо они считали, что она звучит слишком эксцентрично. Теперь я сожалею об этом.
Утонченный фальсификационизм, таким образом, сдвигает проблему с оценки теорий на оценку ряда (последовательности) теорий. Не отдельно взятую теорию, а лишь последовательность теорий можно называть научной или не-научной. Применять определение “научная” к отдельной теории - решительная ошибка. [92]
Всегда почитаемым эмпирическим критерием удовлетворительности теорий было согласие с наблюдаемыми фактами. Нашим эмпирическим критерием, применимым к последовательности теорий, является требование производить новые факты. Идея роста науки и ее эмпирический характер соединяются в нем в одно целое.
92
То, что у Поппера понятия «теория» и «последовательность теорий» сливаются в одно, не позволило ему более успешно развить основные идеи утонченного фальсификационизма. Эта двусмысленность привела его к таким по-видимости противоречащим друг другу утверждениям, как «Марксизм [как ядро последовательности теорий или как исследовательская программа] неопровержим» и в то же время «Марксизм [как особая конъюнкция этого ядра и некоторых вспомогательных гипотез, ограничения ceteris paribus и исходных условий] был опровергнут» (см. [163]). Конечно, нет ничего ошибочного в том, что кто-то назовет отдельную, изолированную теорию «научной», если она представляет собой шаг вперед по сравнению со своей предшественницей, если при этом ясно понимать, что мы оцениваем теорию как определенный итог — и в контексте — определенного исторического развития знания».
Эта новая версия методологического фальсификационизма имеет много новых черт. Во-первых, она отрицает, что “в случае научной теории наше решение зависит от результатов экспериментов. Если они подтверждают теорию, мы принимаем ее на то время, пока не найдется более подходящая теория. Если эксперименты противоречат теории - мы отвергаем ее”. [93] Она отрицает, что “окончательно решает судьбу теории только результат проверки, то есть соглашение о базисных высказываниях”. [94]
93
[157], v.2, р.233 [русск. перев., с. 269–270]. Более тонкое понимание проблемы проглядывает в следующих замечаниях Поппера «Мы предпочитаем решать, стоит признавать ее [теорию] или отвергать лишь после того, как исследуем те конкретные, практические выводы из нее, которые могут быть более непосредственно проверены экспериментом». (Там же, подчеркнуто мною — И. Л.); (перевод уточнен мною. — Прим. перев.].
94
[161], гл. 30; [русск. перев., с. 145].
Вопреки наивному фальсификационизму, ни эксперимент, ни сообщение об эксперименте, ни предложение наблюдения, ни хорошо подкрепленная фальсифицирующая гипотеза низшего уровня не могут сами по себе вести к фальсификации. Не может быть никакой фальсификации прежде, чем появится лучшая теория. [95]
Но тогда характерный для наивного фальсификационизма негативизм исчезает; критика становится более трудной, но зато более позитивной, конструктивной. В то же время, если фальсификация зависит от возникновения лучших теорий, от изобретения таких теорий, которые предвосхищают новые факты, то фальсификация является не просто отношением между теорией и эмпирическим базисом, но многоплановым отношением между соперничающими теориями, исходным “эмпирическим базисом” и эмпирическим ростом, являющимся результатом этого соперничества. Тогда можно сказать, что фальсификация имеет “исторический характер”. [96]
95
В большинстве случаев до фальсификации некоторой гипотезы мы имеем в запасе другую гипотезу ([161], р. 87; [русск. перев, с. 116]). Но из наших рассуждений следует, что мы должны иметь другую гипотезу. Как пишет Фейерабенд, «лучшая критика проводится с помощью тех теорий, которые могут заменить устраненных ими соперниц» ([55), р. 227 [русск. перев., с. 425]). Он отмечает, что в некоторых случаях «альтернативы становятся совершенно необходимыми для опровержения тех или иных воззрений» (Там же, р 254, [русск. перев., с. 460]) Но согласно нашим рассуждениям, опровержение без альтернатив указывает только на скудость воображения, не способного к выдвижению спасающей гипотезы.
96
см.: [93], рр. 387 и далее.
Надо добавить, что иногда теории, вызывающие фальсификацию, предлагались уже после того, как обнаруживался “контрпример”. Это может звучать парадоксально для тех, кто находится под гипнозом наивного фальсификационизма. Действительно, эта эпистемологическая теория отношений между теорией и экспериментом резко отличается от эпистемологии наивного фальсификационизма. Не годится уже сам термин “контрпример”. Ведь никакой экспериментальный результат нельзя рассматривать как “контрпример” сам по себе. Если же нам хочется сохранить этот популярный термин, мы должны переопределить его следующим образом: