Фанфан-Тюльпан
Шрифт:
— Опять он… — пробормотала она про себя, но не успела кончить фразу. Три громких удара, произведенные Бравым Воякой, сразу вытеснили из ее души всякий страх. Спектакль начинался, и она мгновенно стала только актрисой.
Пьеса, которая шла на сцене, принадлежала Фавару и называлась «Три султанши». Она была очень изящна и восхитительно сыграна двумя исполнительницами, которые завоевали у публики, вообще говоря, весьма требовательной, полный успех.
Влюбленность и восхищение госпожой Фавар не помешали, тем не менее, маршалу обратить внимание и на Перетту.
— Кто она такая, эта юная Фикефлёр? — спросил он у маркизы Помпадур. — Я не припомню, чтобы приходилось раньше видеть ее на сцене.
— Это крестьяночка из Нормандии, — объяснила фаворитка короля. — Фавар подобрала ее на пути, как она сама мне рассказывала, в момент любовной драмы. Бедняжка, кажется, бросилась в воду из-за того, что ее жених ушел в армию. Но ее спасли.
— Забавная история! — воскликнул маршал и добавил: — Когда-нибудь я попрошу госпожу Фавар рассказать ее мне поподробнее.
— Господин маршал, — лукаво улыбнулась маркиза де Помпадур, — я полагаю, что госпожа Фавар будет очень польщена, услышав из ваших уст похвалу своей ученице.
— Маркиза, — поторопился объявить маршал, — если вы мне разрешите, я прямо сейчас отправлюсь выразить ей свое почтение.
— О, разумеется, господин маршал! — ответила фаворитка короля.
В это время был как раз антракт. Госпожа Фавар и Перетта вернулись в свою гримерную. Почти сразу же раздался негромкий стук в дверь. Так как на вопрос «Кто там?» никто не ответил, Перетта сама приоткрыла дверь. У дверей стояли двое молодых людей, держа шляпы в руках. Это были маркиз Д'Орильи и шевалье де Люрбек. Перетта хотела захлопнуть дверь, но Люрбек уже успел проскользнуть внутрь, сопровождаемый своим другом.
— Сударь! — покраснев от гнева, возмутилась госпожа Фавар. — Вы могли бы знать, что ко мне не входят без предупреждения!
— Тысяча извинений! — вскричал Люрбек. — Непреодолимое желание выразить вам свое восхищение заставило нас забыть об этом правиле!
А Робер, который уже подошел вплотную к Перетте, сказал:
— Мадемуазель, умоляю, простите того, кто восхищается вами так же сильно, как любит вас!
Он протянул руку, чтобы схватить руку Перетты. Госпожа Фавар, уже в ярости, помешала этому.
— Наверно, вы либо сошли с ума, либо пьяны, господа, судя по тому, как вы себя ведете!
— Мы и пьяны и безумны от любви! — дерзко ответил Люрбек, пытаясь обнять актрису, а Д'Орильи, который, казалось, уже совсем потерял голову, прикоснулся губами к обнаженному плечику Перетты.
— Какая подлость! — закричала, отбиваясь, госпожа Фавар. — На помощь! Помогите!
В этот момент дверь распахнулась, и в проеме появилась высокая и могучая фигура маршала Саксонского. В изумлении и испуге маркиз и шевалье отскочили в разные стороны. Морис Саксонский, нахмурив брови и покраснев от гнева, приблизился к Д'Орильи, который дрожал, как осиновый лист, и, уронив нечаянно записку, белевшую в его руке, схватил лейтенанта за горло и зарычал громовым голосом:
— Лейтенант, ваше поведение недостойно офицера!
И, повернув его кругом, он толчком выкинул его вон, в комнату, куда Фавар, Бравый Вояка и несколько рабочих сцены уже вбежали, привлеченные шумом скандала.
Потом, повернувшись к Люрбеку, маршал скомандовал:
— Вон отсюда!
Люрбек, белый от ярости, осмелился возражать:
— По какому праву, господин маршал, вы отдаете мне приказы? Насколько мне известно, я не подчинен вам и я не ваш слуга!
Но Морис Саксонский схватил Люрбека за колет, поднял его в воздух, как связку соломы, и вышвырнул вслед за его приятелем.
Обоих мгновенно и след простыл под хохот присутствующих.
Скатываясь вниз по лестнице, Д'Орильи, совершенно растерянный, бормотал:
— Но мне нужна эта женщина!
Тогда Люрбек, уже придя в себя и беря его под руку, прошептал ему на ухо таинственные и гнусные слова:
— Если вы будете меня слушаться, сегодня же вечером госпожа Фавар и мадемуазель Фикефлёр будут в наших руках!
Фавар подошел к маршалу, который стал успокаивать актрис. Почтительно поклонившись, он произнес:
— Монсеньер, не знаю, как вас благодарить за* защиту госпожи Фавар!
Маршал встретил его слова мрачным взглядом, но тот продолжал:
— Как ее муж и как автор пьесы, я дважды благодарю вас!
На эти слова Морис Саксонский, который не смог удержаться от жеста досады, распрощался с двумя актрисами, резко повернулся спиной и удалился, не проронив ни слова.
Совершенно сбитые с толку столь неожиданным исчезновением, госпожа Фавар и Перетта обменялись изумленными взглядами, а Фавар в это время заметил на полу записку, которую великий воин в суматохе уронил. Он быстро схватил ее, развернул и прочел громко вслух:
О, чудо грации, любимица Партера!
Лишь к одному из всех вас снизойти молю!
Пусть ваших милостей ко мне сравнится мера
С той нежностью, с какой я вас давно люблю!
Морис Саксонский
На этот раз Фавар себя почувствовал уязвленным не на шутку и устремил на жену печальный взгляд. Но госпожа Фавар забрала у него из рук записку, едва касаясь ее кончиками пальцев, и сожгла ее на пламени свечи, стоявшей на туалете из розового дерева, перед которым она гримировалась.
Тут послышался голос Бравого Вояки, который громко произнес:
— Ваш выход, дамы!
Комедия продолжалась. Ей предстояло закончиться поворотом действия, которого Фавар совершенно не предвидел, разрабатывая ее интригу.
Фанфан, который стоял на страже в вестибюле перед входом в зрительный зал, в антракте слышал восторженные отзывы об игре госпожи Фавар, но рядом с ее именем все время звучало еще одно — мадемуазель де Фикефлёр. Это было непонятно!
— Фикефлёр!.. — говорил он сам с собой. — Кто может быть молодая актриса, которая взяла себе имя моей деревни?
Вспоминая о том, что его невеста давно проявляла пылкий интерес к театру, он спрашивал себя:
— Может быть, это случайно она? Нет, нет, это невозможно!
Охваченный странным волнением, он повторял:
— А все-таки… Фикефлёр! Фикефлёр! А вдруг это она!? Тогда понятно, что она меня забыла!
До него долетели приглушенные портьерами аккорды оркестра, означавшие начало второго действия. Не в силах более сдерживать себя, Фанфан сунул саблю в ножны и проскользнул в зал. Как только он оказался внутри, у него вырвался крик: