Чтение онлайн

Внутри было тихо и прохладно. Приятно пахло можжевельником. Сквозь коричневые стенки золотилось солнце поздней осени. Петухов потоптался, умащиваясь на прохладном полу, постелил прихваченный с собой тюфячок, улегся, положил руки под голову и с облегчением заснул глубоким сном. Все заботы остались снаружи, здесь его никто не мог бы потревожить.

В конце концов хороший джинн — выдержанный джинн.

У него было много времени, чтобы вызреть и собраться с силами.

Целая вечность.

7.10.00–14.07.01 Пермь

Лет ему было девятнадцать — никак не больше.

Он стоял между несколькими новенькими блочными шестнадцатиэтажками, собравшимися в неплотный кружок, и крутил головой из стороны в сторону, широко при этом раскрыв глаза.

Глаза у него были ярко-голубого цвета. Говорят, такие глаза легко выдают не только состояние их обладателя, но и все его ближайшие намерения. Вот карие — те совсем другое дело, те способны скрывать и таиться… А эти нет — все в них, как на белом листе…

Сейчас в них, кроме крайней растерянности и первого курса чего-то гуманитарного, с легкостью читалась целая история. История о том, как он собрался — можно сказать, решился — прийти к весьма важному, но малознакомому ему человеку для очень серьезного разговора, как трепеща спросил по телефону о встрече, но ошарашенный неожиданной благосклонностью, забыл выспросить поподробнее, как добраться. И вот теперь он стоит между несколькими новенькими блочными шестнадцатиэтажками и крутит головой из стороны в сторону. А снег плотными струйками вьется вокруг него, а ветер треплет обрывок клетчатой бумажки с рядком корявых цифр, за которыми скрываются дом, корпус, подъезд и квартира — скрывается так необходимый ему человек. Абзац.

И с новой строки. Все это легко читалось в его широко раскрытых ярко-голубых глазах.

А новенькие шестнадцатиэтажки были такими одинаково квадратными, такими неразличимыми, как пластмассовые кирпичики из детского конструктора… И то, что стояли они не в прямую линию, а просторным кружком, совсем не облегчало поиск, а наоборот — только раздражало.

Наконец он решился.

Самоуверенно хлопнула входная дверь. Загорелась красная кнопка. Двери лифта разъехались в стороны…

Новенький лифт расторопно поднял молодого человека на необходимую высоту и выпустил на лестничную площадку, еще пахнущую цементной пылью.

Он прошел по девственно чистому коридору, еще не тронутому гвоздем жлоба и карандашом лестничного острослова, еще не познавшему, что такое граффити… Подойдя к двери, он еще раз — для верности — взглянул на клетчатую бумажку, с силой втянул в себя носом воздух, будто воздух наполнил бы его решимостью, и позвонил.

За дверью торжественно прозвучало приближающееся шарканье стоптанных тапочек и завершилось вопросительной кодой «Кто там».

— Это Евгений. Я звонил вам… Помните? По поводу открытия моего друга… — засуетился молодой человек.

Щелкнул замок, и образовавшийся дверной проем окантовал невысокую фигуру пожилого профессора. Все, как водится: очки, седая борода, домашний халат… Глаза его когда-то тоже были голубыми, но с годами совсем потускнели — скрывать так и не научились, но хотя бы выражать что-либо внятное перестали.

— Как же, как же… Помню, конечно. Проходите. Вешалка слева… Нет, нет — ни в коем случае не разувайтесь. Мы только въехали, беспорядок, понимаете ли…

— Может, лучше снять? Там снег — боюсь, натечет с ботинок…

— Нет, нет… Вы оботрите, вот тряпка. Пожалуйте в комнату… Вот. Теперь мы с вами можем познакомиться лично… Я не люблю эти телефоны. Сергей Филиппович.

Он протянул сухонькую небольшую ладонь.

— Евгений.

— Вот и отлично. Присаживайтесь…

Евгений сел. И тут его словно прорвало. Словно пока он шел — он терпел; пока он искал — он держал это в себе; пока поднимался — сдерживал из последних сил… И вот наконец — пришел, все, приз, можно…

— Понимаете, мне никто не верит. Только вы можете мне помочь… Вы же профессор, у вас имя. А я вообще филолог — они все надо мной смеются. А вы сможете их убедить. К тому же, как я узнал, вы уже занимались этой проблемой. Я имею в виду органы чувств и этот… как его… вестибулярный аппарат… Дело в том, что мой друг Герман Воронин…

Резкий пронзительный свист вырвался откуда-то из-за стены — сначала нехотя, потом пронзительно, требуя к себе внимания.

— Чаю хотите? — спросил профессор, кивнув в сторону источника свиста.

— Чаю? — переспросил Женя. В какое-то мгновение казалось, что он, как символист начала века, так же вошедший с мороза, ответит: «Чаю воскресение мертвых!» Но — нет.

Собственно, так он и ответил:

— Нет. Спасибо.

— А я, пожалуй, выпью. Подождите пару минут.

Пока профессор ходил, Женя отдышался и собрался с мыслями. Он подумал, что, может быть, это и к лучшему, что его перебил закипевший чайник. А то как-то нехорошо — сразу, с порога… Надо как-нибудь исподволь. Как это «исподволь» — он не знал. Точнее, не мог никак придумать.

Он осмотрелся по сторонам — словно бы помощь могла прийти откуда-то извне… Профессор только вселился — это было видно во всем. Посреди комнаты стояли два старинных кресла, одну стену — от пола до потолка — покрывал книжный шкаф-стеллаж, пока еще пустой. Голые доски книжных полок стыдливо демонстрировали те интимные места, что обыкновенно бывают заслонены книгами, а книги во множестве картонных коробок лежали рядом, занимая изрядную часть пола…

Вошел профессор, помешивая в чашке серебряной ложечкой. Струйка дыма вилась над чашкой. Сергей Филиппович устроился в кресле, укутал ноги в клетчатый плед и только тогда поднял глаза на Евгения.

— Я действительно когда-то работал в этой области, — сказал он. — Именно поэтому я и пригласил вас… Ну, так почему же ваш друг не пришел сам?

Евгений вздрогнул.

— Он не мог… Он не здесь… Он… Впрочем, давайте по порядку. Я принес магнитофонную запись: тут он рассказывает мне о сути своего открытия. Давайте послушаем, а потом я расскажу, что было дальше…

— Как вам будет удобно… Давайте кассету.

— У меня есть диктофон.

— Не нужно, у меня есть… Вот тут…

Профессор откинул какую-то клеенку, и под ней оказался приличный музыкальный центр. Он достал из деки кассету, аккуратно убрал в коробочку — «Вагнер», заметил Евгений надпись на подкассетнике — и вставил принесенную…

Зашелестела пленка.

— Там может быть много глупостей — это он объяснял мне, а я мало смыслю в физиологии, извините…

— То, что надо, я пойму.

— Для начала я хотел бы убедить тебя, что люди не видят истинной картины мироздания… — прозвучал из динамиков приятный спокойный голос, таким может обладать только человек, полностью убежденный в своих словах. В нем не было нервозности или надтреснутости, столь свойственных молодым голосам.

— В каком смысле? — Евгений чуть заметно вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к своему собственному голосу звучащему в записи.