Чтение онлайн

В декабре 1930 г. Сталин, обращаясь к советским философам, заявил, что пора "сгрести и вычистить весь навоз, накопившийся в вопросах философии и науки" и в особенности так называемый меньшевиствующий идеализм. Был определен новый курс советской философии - "разработка материалистической диалектики на основе работ Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина" [1].

В октябре 1931 г. пришла очередь историков. Сталин обвинил их в "мнимой объективности" и "гнилом либерализме". С тех пор в советской России "объективность" обычно награждалась эпитетом "мнимая", а "либерализм" всегда предварялся эпитетом "гнилой; слова "объективность" и "либерализм" использовались только в критике западных социальных наук. Сталин призвал историков "поставить изучение истории партии на рельсы большевистской науки и усилить бдительность по отношению к Троцкому и другим фальсификаторам истории нашей партии, систематически срывая с них маски" [2]. Продолжая мысли вождя, Каганович объявил о том, что статью Сталина нужно воспринимать как директиву, следуя которой советская наука должна всеми силами способствовать распространению идей марксизма-ленинизма. Коммунистическая академия была чрезвычайно напугана обвинениями Сталина, "все ее институты и отраслевые журналы, начиная с экономики и права и кончая техническими науками (не исключая, конечно, исторических дисциплин), включались в борьбу с "троцкистско-меньшевистскими взглядами", очищая вверенные им oтрасли от любых проявлений этой ереси" [3].

1 См.: Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 1С. 505. С 1925 по 1928 г. в самый разгар борьбы с оппозицией дважды в неделю Сталин приглашал к себе для занятий философа Яна Стэна. Сталина интересовали диалектика и те моменты философии Канта и Гегеля, которые явились отправным пунктом для ее разработки. В 1937 г. по прямому приказу Сталина Стэн был арестован и в том же году казнен. С биологией Сталин знакомился, беседуя в конце 40-х гг. с академиком Лысенко, уверявшим, что его генетика на голову выше буржуазной лженауки под тем же именем, поскольку использует принципы материалистической диалектики. Готовясь выступить с новаторскими идеями на поприще лингвистики, Сталин несколько раз побеседовал с филологом А.С. Чичиковой. "Вопреки широко распространенному мнению, - рассказывала она, - с ним можно было спорить, иногда он соглашался" (См.: Там же. Т. 2. С. 627).

2 См.: Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 1. С. 506.

3 См.: Там же.

Сталин всегда прислушивался к "чудодейственным" прожектам, предлагавшимся неортодоксальными учеными и обещавшими скорую отдачу. Его волновала в первую очередь наука, усиливающая способность человека преодолевать "так называемые законы природы" и управлять окружающей его средой. Не удивительно, что Сталин заинтересовался красивыми посулами Трофима Лысенко, обещавшего резкий прорыв (в пять - десять раз) в производстве хлеба, и даже взял у новоявленного пророка в биологии мешочек семян, чтобы лично убедиться в чудодейственной силе выведенной последним пшеницы (сходным образом позднее действовал и Хрущев, проверявший на грядках, разбитых на его даче на окраине Москвы, новые сорта и новые приемы агротехники, чтобы затем давать "ценные руководящие указания" работникам сельского хозяйства). Сталин не давал прямых указаний биологам, но недвусмысленно поддержал Лысенко, сделав его образцом для всей советской науки. По указанию Сталина в 1948 г. была собрана конференция Сельскохозяйственной академии, на которой была разгромлена "реакционная

471

буржуазная генетика", стоявшая на пути социалистических преобразований природы. Три тысячи биологов лишились работы. Практическим итогом триумфа Лысенко явилось принятие грандиозного плана строительства трех гигантских лесных полос. К концу 1951 г. было посажено уже, как утверждалось, 1,5 миллиона гектаров сеянцев деревьев и кустарников. Эти работы стали центральным пунктом "Сталинского плана преобразования природы".

Задача общественных наук состояла в том, чтобы обеспечить теоретическую базу для формирования "нового человека"; соответственно, задачей естественных наук считалось теоретическое обоснование создания "новой природы", более достойной такого человека.

Сразу же за биологией настала очередь лингвистики. В газете "Правда" Сталин опубликовал целых три статьи, в которых говорил, что язык не относится ни к "надстройке", ни к "базису" в марксистской терминологии, что разные, в том числе антагонистические классы общества говорят не на разных языках, а на одном и том же, и что социальная революция не означает радикального отказа от старого языка. Все это было настолько убедительно, что в том же номере газеты, в котором была напечатана последняя статья Сталина, сразу восемь профессоров-лингвистов выразили безграничное восхищение сталинской прозорливостью, открывшей новую эру в лингвистике.

Последней наукой, наставленной Сталиным на путь истины, оказалась экономическая наука. Сталин был уже настолько дряхл и слаб, что не смог прочитать свой традиционный с 1924 г. доклад на партийном съезде. Тем не менее в самый канун съезда, который открывался 5 октября, два полных номера "Правды" были посвящены новой и неожиданной работе Сталина "Экономические проблемы социализма в СССР". Каждый выступавший на съезде вынужден был импровизировать похвалы этой работе вождя. В частности, Маленков назвал ее "новым этапом в развитии марксизма... всемирно-исторического значения" [1].

Вклад Сталина в науку в конце концов показался настолько большим, что советская Академия наук провела специальную сессию в честь "величайшего гения человечества" и опубликовала огромный том, иллюстрирующий вклад Сталина в различные отрасли знания. С высокой оценкой своих научных дарований соглашался и сам Сталин, сделавший несколько ключевых вставок на тему своего гения в свою "Краткую биографию" (объемом более 500 страниц). Одновременно он дописал о самом себе: "Хотя он выполнял задачу вождя партии и народа с величайшим искусством и пользовался неограниченной поддержкой всего советского народа, Сталин никогда не позволял, чтобы его работу испортил малейший намек на тщеславие, чванство и самовосхваление" [2].

Эти факты показывают, что вождь руководил не только развитием отдельных научных дисциплин, но и советской науки в целом и делал это вдумчиво и последовательно, предварительно побеседовав с кем-нибудь из ученых [3]. Как правило, это не было внешним, нарушающим ход научных дискуссий вмешательством. Сама наука коммунистического общества требовала такого вмешательства и была искренне признательна за него. Лишенная подсказки свыше, она постоянно рисковала впасть в "мнимую объективность" и утратить свое прикладное назначение. Особенно это касалось общественных наук, прямо обслуживавших марксистско-ленинскую идеологию.

1 См.: Там же. С. 630.

2 См.: Там же. С. 624.

3 А.А. Зиновьев так с едким сарказмом описывает это руководство вождя наукой: "Хозяин (Сталин) был выдающимся ученым во всем областях науки, пока за них не брался. Однажды он высказался по проблемам происхождения человека на конгрессе антропологов. Согласно ызму, сказал он, абызяна сначала жила на дэреве, а патом слэзыла на зэмлу, и кэрагузор ые рашшырылся. А сверху-то виднее, шепнул один академик другому, лично наблюдавшему в свое время происхождение человека и досконально знающему, как это делалось на самом деле. Академика посадили. Потом другого. Потом всех остальных" (Зиновьев АЛ. Зияющие высоты. Кн. вторая. С. 101).

472

Наука как служанка господствующей идеологии демонстрировала - теперь уже в индустриальном обществе - ту нищету мысли и духа, которая так превозносилась средневековым обществом. Общественные науки обнищали и захирели настолько, что грань между собственно научной работой и идеологическим опусом почти что стерлась.

А.А. Зиновьев с иронией, пародируя диалектику, излагает те результаты, к которым пришли советские обществоведы в итоге длительного изучения полного коммунизма: "Полный ибанизм есть общественный строй, обладающий следующими признаками. Здесь нет и быть не может никаких серьезных недостатков. Если здесь и бывают недостатки, то они мелкие и быстро устраняются. Здесь зато имеют место достоинства. В большом количестве. Большие и малые. Причем больших больше, чем малых. Но малых еще больше. Здесь все хорошее достигает неслыханного до сих пор расцвета. Производство материальных и духовных ценностей. Сознательность. Нравственность. Государство, политика, право, мораль и прочие надстройки отмирают, но путем такого мощного предварительного укрепления, что... В общем, отмирают. Изобилие такое, что всего девать некуда. И повсюду лозунги: от каждого по его способностям, каждому по его потребностям" [1].

Обеднение, буквально оскудение культуры, искусства, общественных, а во многом и естественных наук, не связанных прямо с оборонной промышленностью, идет в тоталитарном обществе рука об руку с презрительным отношением к интеллигенции. Ленин как-то сказал о ней: "Интеллигенция - это говно". Гитлер выразился мягче: "Интеллигенция - самое худшее". Геббельс настойчиво проводил эту мысль в жизнь еще задолго до прихода нацистов к власти: "За моим столом сидит преподаватель высшей школы, так называемый интеллигент, писал Геббельс в своем дневнике в августе 1925 г.
– Я с пылом и страстью стараюсь ему доказать, что он жалкий обыватель, слизняк" [2].