Чтение онлайн

Больше знаками, чем словами, Журба объяснил гарпунеру, что его зовут какие-то люди с берега. Андерсен, наконец, промолвил:

Кэп хочет видеть меня?

Ноу, нет, — покачал головой Журба. — Чужие люди. Мэн бич!

Андерсен сплюнул на пол, отчего Журбу, страстно любящего чистоту, передернуло. Такой же неряха, как и те, что были на «Веге». Едва сдерживая свое возмущение, он повторил:

— Тебя зовут люди с берега.

Андерсен приподнялся на локте и разразился такой бранью, состоящей из смеси разных языков, что Журба, хотя и понимал только отдельные слова, отступил назад.

Не добившись встречи с Андерсеном, люди в моторке причалили к китобойцу «Фронт». Здесь по палубе прохаживался гарпунер Харсен, человек с редкими седыми волосами и маленьким сморщенным лицом. В зубах он держал дешевую сигару.

Харсен недоверчиво отнесся к посетителям. Он несколько раз переспросил, что надо, подумал, а затем, когда в моторке стали выказывать нетерпение, крикнул старческим голосом:

— Хорошо, еду!

Харсен вошел в свою каюту. Здесь, стоя на коленях, тщательно тер пол человек лет сорока с крепкой фигурой моряка. Это был помощник гарпунера Нильсен.

— Слушай, Олаф! — обратился к нему Харсен.

Тот поднял голову. Пряди черных волос падали на вспотевший лоб, перерезанный морщинами. Темные глаза, покорно смотревшие с открытого, приятного лица, говорили о том, что этот человек привык подчиняться, выполнять чужие приказания. Олаф держал в руках тряпку, с которой на пол звонко капала грязная вода.

– Я съезжаю на берег, - продолжал Харсен. –А ты побыстрей убери каюту, возишься как черепаха. Стареть начинаешь, - закончил он ворчливо, хотя сам был старше Нильсена на полтора десятка лет.

Нильсен молчал, не поднимаясь с колен. Гарпунер, переодеваясь на ходу, зацепил плащом за ведро и опрокинул его. Грязная вода залила чистый пол. Олаф стал торопливо вытирать лужу.

Когда Северову доложили, что два гарпунера вызваны на берег каким-то Никольсоном, он сказал об этом сидевшему у него в каюте Степанову и спросил:

Кто это может быть?

Никольсон, Никольсон... — насторожился помполит и вдруг, вспомнив, воскликнул: — Это же президент Союза гарпунеров, бывшей Лиги. Неужели он здесь, в Германии? Для чего вызваны на берег гарпунеры? Не нравится мне это, Геннадий Алексеевич.

Как бы гарпунеры не загуляли на берегу, — обеспокоенно проговорил Северов.

Боюсь, что гарпунеры не ром сейчас пьют. — Степанов подошел к иллюминатору.

Не понимаю твоего опасения, — признался Северов.

Хорошо было бы, если бы я ошибся, — отозвался помполит.

Мягкие сумерки опустились на зеленые и красные крыши домов Киля. В сумерках таяли шпили кирок, сливались в одну темную массу парки и сады. Ярко разгорались в вышине звезды. Зажигались огни на судах

«Приморье» опоясалось двойным рядом иллюминаторов. Серебристо-голубоватые потоки света хлынули из прожекторов на верхнюю палубу. На ней было оживленно.

Северов отдавал команды. Гремела в шлюзах цепь, выбирались якоря. «Приморье» готовилось войти в Кильский канал.

Степанов тихо, чтобы не разобрал лоцман-немец, стоявший недалеко от них, сказал Северову:

Может, было бы лучше дождаться утра? В темноте все может случиться!

Будем внимательны, — ответил капитан-директор. — Если откажемся идти сейчас, могут еще неделю продержать.

Якоря были подняты. «Приморье» двинулось к входу в узкий канал, зеленые берега которого скрывались в темноте. Северов передал управление судном немецкому лоцману. За штурвалом стоял немецкий рулевой.

Лоцман, высокий, со спокойным бесстрастным лицом, словно не замечал присутствия Северова и Степанова. Он бросал рулевому короткие команды.

«Распоряжения правильные, но слишком часто их меняет, — отметил про себя Северов. — Рулевой непрерывно крутит штурвал. Так и в берег врезаться немудрено!».

Впереди «Приморья» шли два китобойца: «Труд» и «Фронт», а за кормой — «Шторм». Не случайно так расставил суда Геннадий Алексеевич. Сердце моряка словно чувствовало опасность.

Китобойные суда вели тоже немецкие лоцманы и рулевые. Лоцман на базе продолжал бросать команду за командой. «Приморье» шло в густой темноте, где-то за его бортом совсем близко лежали низкие берега канала. Можура с мостика «Шторма» следил за базой. Он был настороже. Слива со своей командой находился на баке. Все молчали. Было слышно лишь, как вода плещется у бортов под равномерный гул машин, да одиноко, точно крик ночной птицы, раздавалась команда лоцмана. И хотя все пока шло хорошо и спокойно, но на судах росло напряжение. Оно все больше охватывало моряков. Люди чего-то ждали. Напряжение породило тревогу.

...Пушечный выстрел у самого уха показался бы морякам тише, чем этот глухой удар и скрежет. «Приморье» ткнулось носом в берег. Кое-кто не удержался на ногах. Лоцман забегал по мостику, что-то слишком громко крича на рулевого.

«Похоже на инсценировку возмущения и негодования», — мелькнуло в голове Степанова.

«Приморье» стало поперек канала. Никто не видел, как лоцман в темноте сжал кулаки и яростно кусал губы...

Северов быстро отдавал одну команду за другой своему рулевому, заменившему по его приказу у штурвала немца. Лоцман попытался снова взять на себя управление судном, но капитан-директор бросил ему только одно - Отойдите!

В голосе Северова прозвучали такие нотки, что лоцман благоразумно отступил. То же самое произошло и на «Шторме». Можура просто плечом, без единого слова, оттеснил лоцмана и подвел судно к корме базы. По команде капитана Слива подал на «Приморье» трос, и «Шторм», используя всю силу своей машины, стал оттаскивать базу, которая тоже давала обратный ход.

Второй помощник Северова, проверив состояние носовых отсеков, вернулся с успокаивающим сообщением: кроме небольшой вмятины возле форштевня, других повреждений нет.

«Приморье» стало вдоль канала. Лоцман вновь, попытался взять на себя команду, но Степанов предусмотрительно посоветовал Северову:

— Веди судно сам, Геннадий Алексеевич. А ему прикажи покинуть мостик. Без него обойдемся.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Капитан китобойного судна «Труд» Владимир Федорович Орлов вышел на мостик и невольно зажмурился от ослепительного тропического солнца, висевшего над головой. Сквозь веревочную подошву мягких туфель чувствовалось, как накалена палуба.