Чтение онлайн

— Я тоже об этом думал. И тем не менее мы обязаны смотреть правде в лицо: никаким фотомонтажом здесь не пахнет, это подлинная фотография. Сначала я в этом не был уверен, но наши специалисты развеяли все сомнения на этот счёт.

— Они, разумеется, правы. Впрочем, давайте прикинем, кому было бы выгодно бросить тень подозрения именно на Врублевского? Тому, кто отыскал фотографию? Но зачем Бараньскому «топить», мягко говоря, нашего героя, если он никогда его не видел и не был с ним знаком?

— И всё же на снимке изображён именно Врублевский, Подвергать сомнению достоверность экспертизы смешно и неразумно. Эксперты знают, что не имеют права на ошибку.

— Не собираюсь это оспаривать, — сказал Рушиньский. — Как только я увидел первый раз фотографию, то сразу понял, что это Врублевский. Убеждать себя в обратном не имело смысла.

— И вместе с тем его физиономия принадлежит, если можно так выразиться, и Рихарду Баумфогелю. Свидетели подтвердили это, в том числе и свидетели защиты.

— Не надо придавать слишком большое значение показаниям свидетелей. Гораздо важнее выяснить, как попал этот снимок в Главную комиссию по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, кто автор этой фотографии и когда она сделана.

— Это нам ничего не даст, пан меценас, мы по-прежнему будем топтаться на месте. Комиссия — пройденный этап. Всё, что там можно было узнать, я уже узнал, когда вёл следствие. По-моему, надо попытаться выяснить личности остальных людей, запечатлённых на фотографии, в частности узнать имена двух других гестаповцев, попавших в кадр.

— Наверное, вы правы, подполковник. Завтра же направлю в архив комиссии стажёра. Пусть просмотрит все хранящиеся там фотографии. Это способный и энергичный молодой человек, к тому же у него зоркий взгляд. Чем чёрт не шутит, вдруг он что-нибудь найдёт?

— Я имею доступ в различные фотоархивы. Значительными собраниями снимков располагают, например, кинохроника, военный архив, редакции газет и журналов. Придётся, видимо, немножко покопаться в их архивах. У меня в этих организациях есть друзья, к которым я могу обратиться за помощью.

— Ценное соображение, — согласился Рушиньский. — Мне известно, что в Кракове собрана очень богатая коллекция фотодокументов. Сохранились, в частности, снимки, которые публиковались в бывшем издании «Иллюстрованы курьер цодзенны», а также в выходивших в Кракове во время оккупации так называемых «немецких гадюшниках». Я уж не говорю о фотографиях, которые пополнили коллекцию после войны. У меня живёт в Кракове очень близкий друг, адвокат, сейчас он уже на пенсии. Я сегодня же отправлю ему наш снимок. Думаю, он с радостью нам поможет.

— Прекрасная идея, — поддержал Качановский. — Мне, наверно, также придётся запрячь в эту работу своих знакомых в разных городах Польши. Не зря я когда-то попросил сделать пятьдесят копий этой фотографии. Все они сейчас очень пригодятся.

— Без постоянного контакта друг с другом нам не обойтись, — сказал меценас. — Во всяком случае если мы не сможем общаться лично, то ничто нам не мешает поддерживать связь по телефону. Это очень важный момент. Благотворное влияние взаимного общения налицо. Не успели мы встретиться, как дело сдвинулось с мёртвой точки.

— Лишь бы в правильном направлении.

— Даже если упрёмся в тупик, выход всегда отыщется. — Мечо в любой обстановке оставался неисправимым оптимистом. — Да против нас двоих никому не устоять во всей Польше. Вдвоём мы горы свернём!

Прощаясь с юристом, подполковник вполголоса спросил:

— Пан меценас, поделитесь, пожалуйста, как вам это удаётся? Я говорю о сногсшибательной блондинке, с которой недавно вас видел.

— Не правда ли, хороша? — распушил хвост Рушиньский. — Не выпытывайте, пан подполковник, всё равно не скажу вам о ней ни слова. Пусти козла в огород… Бегу, бегу, меня уже ждут. Итак, до завтра. Позвоню около двенадцати,

Но никакие телефонные звонки и личные встречи успеха не приносили. Частное расследование застопорилось. Не дали ожидаемого эффекты ни про-смотры сотен и даже тысяч фотографий периода оккупации, ни усердное перелистывание старых подшивок журналов и газет. Никто из помощников Рушиньского и Качановского не преуспел в этом занятии: найти фотоматериалы о людях, хотя бы отдалённо напоминавших подручных Баумфогеля на снимке, не удалось.

И только через одиннадцать дней, услышав в телефонной трубке взволнованный голос адвоката, Качановский понял, что их усилия, возможно, были не напрасны.

— Мне необходимо с вами встретиться, — сказал Рушиньский тоном, не допускающим возражений. — И желательно скорее.

Поскольку подполковнику предстояло срочно допросить одного из членов банды «кровавого Мачея», приятели договорились встретиться через два часа в судебном буфете. Их появление за одним столиком произвело сенсацию среди адвокатов, судей и прокуроров, находившихся в буфете, так как большинство из них были хорошо осведомлены о взаимной неприязни этих людей. Не обращая ни на кого внимания, «враги» мирно беседовали друг с другом, словно давая понять, что история о чёрной кошке, пробежавшей когда-то между ними, — явная сплетня.

— Я же законченный идиот! — начал Рушиньский. — И вдобавок — слепой глупец. Держал этот снимок в руках, наверное, не меньше тысячи раз. В суде постоянно был перед глазами. И ничего не замечал!

С этими словами адвокат вынул из своего портфеля злополучную фотографию.

— Пан меценас, — улыбнулся подполковник, — я знаю этот снимок на память. Вам совсем не обязательно его показывать.

— Не спешите отказываться и взгляните ещё разочек. Вас ничего в нём не настораживает?

— Честно говоря, ничего.

— Как мы могли просмотреть, что заключённый одет в робу из полосатой материи, какую носили узники концентрационных лагерей.

— Ну и что?

— А то, что в гестапо и даже в обычных тюрьмах поляков одевали по-другому. Такие «наряды» они носили только в лагерях. Причём, когда кого-то из узников высылали — часто по требованию гестапо — за пределы лагеря, то его экипировка, если её можно так назвать, менялась: робу обязательно заменяли цивильной одеждой.

— Не понимаю, какая разница, во что они были одеты?