Чтение онлайн

Софья Шарлотта не любила своего мужа, ее брак был устроен честолюбивой матушкой. Супружеские ласки она переносила скрепя сердце как выполнение супружеской повинности. Когда по вечерам курфюрст Фридрих приближался к ее покоям, чтобы исполнить свой супружеский долг, она искала прибежище в ироничном смирении. Прежде чем муж входил в будуар, слышались торжественные шаги двух придворных, державших в руках огромные подушки разных форм. Их неподвижные, каменные лица будто отражали грядущее уединение супругов на ворсистом ковре.

Однажды, когда зловещие подушки вносили в очередной раз, Софья Шарлотта писала письмо придворной даме и подруге фон Пёльниц. «Я должна заканчивать, — торопливо сообщала она. — Ужасные подушки идут! Меня тащат к алтарю. Что Вы об этом думаете? Будет ли жертва заколота?» И все же она как могла терпела своего мужа, соблюдала приличия и никогда не давала ему поводов для недоверия и ревности. И это поведение тоже было перенято сыном.

Когда наступил 1695 г., беспечная детская жизнь семилетнего Фридриха Вильгельма закончилась. Курфюрст назначил генерал-лейтенанта и тайного советника, графа Александра Дону, бывалого офицера и человека чести, обер-гофмейстером принца. 1 февраля Дона получил подробную инструкцию. В ней излагались принципы воспитания и обучения мальчика, разработанные премьер-министром бароном Эберхардом фон Данкельманом. Инструкция устанавливала, что принц должен просыпаться в 6 часов утра летом и в 6.30 зимой, а ровно в 10 часов вечера ложиться спать. Сразу же после подъема и непосредственно перед отходом ко сну он должен был вместе со своим слугой упасть на колени, страстно помолиться Богу и прочитать псалом. А в конце недели дважды посещать церковную проповедь, чтобы детское сердце насладилось словом Божьим.

«Лучше всего принц должен понимать величие и всевластие Бога, дабы всегда испытывать священный страх перед Всевышним и Его заповедями», — начиналась инструкция. И здесь же приводился интересный довод: «Это единственный способ удержать Их Высочества, не подверженные людским законам и наказаниям, в рамках приличий, поскольку, хоть они и стоят над всеми людьми, перед Божьей властью они ничто, как прах и пепел» (золотые слова, которые не мешало бы запомнить нынешним властителям).

Принц должен стремиться к «славе и чести». И тут же требование ограничивается: «Под этим следует понимать не гордость и высокомерие, и так пробирающиеся во дворец и усиливающиеся благодаря лести придворных, но добродетельное намерение стяжать хвалу и любовь на земле и заслужить вечную посмертную славу». Примерным поведением Фридрих Вильгельм должен был заслужить право называться «homme honn^ete». [5]

Слишком утомлять мальчика грамматикой не следовало. Но учить латынь он был обязан, потому что тогда она использовалась в дипломатическом обиходе Европы. История, французский язык и математика также были обязательны; и все же наибольшее значение придавалось элоквенции, ораторскому искусству. Поскольку: «Ничто не приличествует государю больше, чем умение хорошо говорить. Поэтому обер-гофмейстер должен заботиться о том, чтобы принц с детских лет упражнялся в элоквенции. Сначала это может быть заучивание принцем наизусть кратких речей, позже он сам должен создавать такие речи на все возможные случаи — например, когда он отвечает на поздравления, или обращается к войску, или держит слово на Тайном или, соответственно, на Военном совете».

Наконец, рекомендовалось обучать принца танцам, верховой езде и фехтованию.

Однако предпринятые воспитательные меры страдали внутренним разладом, противореча друг другу. С одной стороны, мать Софья Шарлотта прилагала усилия к тому, чтобы маленького принца воспитывали как светского кавалера, человека «комильфо», сверкающего и шпагой, и пером, как на поле боя, так и на паркете, производящего фурор и поражающего остроумием и в высшем обществе, и в ученом споре. С другой стороны, Данкельман и Дона стремились воспитывать серьезного, ответственного наследника престола, для которого чувство долга, трудовая мораль и страх Божий должны стать краеугольными камнями будущего поведения.

Как на это отреагировал Фридрих Вильгельм? Вообще-то тяги к учебе мальчик не проявлял, хотя граф Дона все же установил, что принц обладает сообразительностью и необычайной памятью. Но чужие языки вызывали у него отвращение (и будут вызывать всю жизнь). Во время зубрежки, сидя за толстыми фолиантами, он бросал тоскливые взгляды за окно, а уши его ловили звуки: смена караула, мычание коров, фырканье лошадей, стук деревянных башмаков на кухне. С мыслями он собирался только во время молитвы, церковной службы и слушая библейские рассказы. Верховая езда, фехтование, физические упражнения любого рода были его любимыми занятиями. Но попытки матери обучить его танцам, галантному обхождению, элегантным светским беседам, искусству грациозного кокетства он отклонял весьма бесцеремонно, даже по-хамски. С гувернерами, фрейлинами, французскими учителями танцев вел себя дерзко и приходил в бешенство, когда его заставляли играть на спинете или на флейте. Принц презирал такую музыку, ничего не стоившую в его глазах. Единственным искусством, восхищавшим его, оказалась живопись — особенно батальные сюжеты и сцены, изображения солдат или униформ. Болтовня и ужимки женщин были ему неприятны. Роскошь он ненавидел. Получив в подарок от отца шлафрок, сшитый из золотой парчи, принц послушно дождался, когда курфюрст выйдет из комнаты, затем рывком содрал с себя драгоценный наряд и бросил в огонь. Софья Шарлотта, страстно желавшая сделать из Фридриха Вильгельма миловидного мальчика и постоянно просившая его беречь от воздуха и солнца свое нежное белое лицо, пришла в ужас, найдя его в Люстгартене голым по пояс: принц принимал солнечные ванны, предварительно смазав лицо и грудь шкуркой окорока.

В том, что касалось отношения к изысканному французскому образу жизни, этот принц действительно был неисправим. Он хотел быть не франтом, а мужчиной, не галломаном, а германцем. Как тут не вспомнить энергичную бабушку, курфюрстину Луизу Генриетту, и знать не желавшую о безумстве французских мод? Взгляды Фридриха Вильгельма утвердились благодаря его первому учителю, тайному посольскому секретарю Фридриху Крамеру. Тот отличился, служа гофмейстером в доме фон Данкельмана. И теперь, в начале 1695 г., он получил задание: преподавать бранденбургскому курпринцу историю, математику, французский язык и географию. Крамер, человек весьма ученый, знал о брошюре аббата Буйера под названием «Есть ли вообще у немца душа?», ходившей по рукам парижских интеллектуалов. Он сел за стол и написал ответный памфлет под заголовком «Немецко-французская модная душа», ставший излюбленным чтивом Фридриха Вильгельма на всю жизнь:

Здесь каждое слово восхищало Фридриха Вильгельма. На протяжении всей жизни он часто обращался к темпераментному сочинению своего старого учителя Крамера, чтобы найти, оставаясь в окружении галломанов, силы и духовную поддержку для борьбы с иноземным духом времени. Его страстный, спонтанный протест против подавления и искажения собственной немецкой идентичности, да еще с детских лет, просто поражает. Этот протест тем более удивителен, что Фридрих Вильгельм плыл против общего потока в полном одиночестве.

Конечно, здесь было достаточно однобокости и упрямства. Нельзя всерьез оспаривать позитивное влияние французской культуры на немецкую раздробленность начиная с пятидесятых годов, по завершении Тридцатилетней войны. Одно лишь благотворное присутствие гугенотов в Берлине и Бранденбурге — достаточное тому свидетельство. С другой стороны, надо видеть, что здесь подрастал король, очень хорошо помнивший о древней славе и блеске своей, немецкой нации, в течение семи веков, с 919 до 1618 г., не только защищавшей и прикрывавшей Запад, но одновременно игравшей роль культурного, цивилизаторского авангарда Европы. Как показывает памфлет Крамера, про это в Германии совсем не забыли. Но прежде всего тогда, в конце XVII века, из-за чужеземного влияния подвергалась опасности дальнейшего раскола немецкая нация. Переполненная ненавистью межконфессиональная борьба в течение целого столетия, с середины XVI до середины XVII века распределяла немцев между двумя идейными фракциями: здесь — католики, там — протестанты. А конфессиональное противостояние закреплялось и территориально. Юг и запад придерживались католических догм, север и восток Германии оказались протестантскими; жители немецких княжеств приспосабливались к вероисповеданиям своих тогдашних властителей. К этому идейно-территориальному расколу добавлялся общественный: господствующие слои Германии — верховная власть, двор, дворянство, зажиточная буржуазия — говорили, думали и писали по-французски. Тогда как «базис», «простой народ» — поденщики и ремесленники, землепашцы и мелкие хозяева — говорил на своих немецких крестьянских наречиях, все больше обособляясь от культурной «надстройки», и подвергался со стороны «интеллектуалов» все большей дискриминации. Словом, в результате событий последних пятидесяти лет немецкая «германская нация» современной юному Фридриху Вильгельму эпохи конца XVII века и так уже была полностью дезорганизована в политическом смысле. Она страдала от двойного раскола — религиозного и культурного.

Здесь и находится ключ к пониманию безоговорочно «германского» мировоззрения, которое обнаруживалось в дальнейшей жизни Фридриха Вильгельма все более явно: это был настолько же национальный, насколько и социальный выбор. Это было мировоззрение человека, отдавшего предпочтение (что подтверждено и документально) народу, «базису», мировоззрение, приведшее его к бунту против духа времени, а позднее — на вершине власти — сделавшее его величайшим революционером немецкой истории.

В конце августа 1695 г. курфюрст вместе с семьей отправился на продолжительную прогулку. Сначала поехали в Тиргартен, затем в Литцен — идиллическую деревушку к западу от Берлина. Очаровательный уголок восхитил Софью Шарлотту. А поскольку муж находился в наилучшем настроении, она решилась просить его сделать из усадьбы «Руенлебен» летнюю резиденцию, расположенную рядом с деревней Литцен. Усадьба принадлежала тогда обер-гофмаршалу фон Добржинскому и практически не использовалась. Сын, Фридрих Вильгельм, тоже пришел в восторг. Семилетний мальчик сразу представил, как он будет ходить по коровьим хлевам или скакать верхом по лугам и пастбищам. Курфюрст согласился, но по совсем другим причинам. Несколько лет назад он подарил жене земельный участок в предместье, в Шпандау, где построил небольшой летний дворец. Софья Шарлотта называла этот дворец «Монбижо» («мое сокровище» — фр.). Там проходили сезоны ее изысканных вечерних собраний. Но со временем тамошний парк стал тесен — курфюрстина по кусочкам раздарила прилегающие земли бедным горожанам, либо раздала в благотворительных целях. И теперь курфюрст Фридрих представил, как при деревушке Литцен возникает блестящий, элегантный летний дворец, этакий «маленький Версаль», клочок Франции Людовика XIV, который прославит скудный Бранденбург и его собственное величие.