Гадкий гусенок
Шрифт:
Что ж, видит кот молоко – да рыло коротко. Проверив, унялась ли кровь, я торопливо переоделась и вскоре мы с тетей уже спешили к себе на левый берег. Странно, конечно, что тетя выбрала портниху так далеко – раньше жизнь не подвергала меня искушениям, подобным сегодняшнему – прежняя мастерица с соседней улицы шила на мастеровых да небогатых купцов, и в ее крошечной комнатке не водилось ни нитки шелка, только лен и шерсть. Разве что фигура Святой Екатерины – покровительницы портних и белошвеек – была точно такая же, что и у мадам Тардье.
Мы подошли к дому уже в сумерках, сопровождаемые стуком запираемых ставней и опускаемых засовов. Поворачивая с Кло-Бруно, мы не заметили кучку попрошаек, и, перебегая на другую сторону улицы, я оступилась и опять подвернула ногу. Схватив меня под руку, тетя не дала даже минуты, чтобы отдышаться и обтереть подошву от чего-то липкого. Я захромала изо всех сил, чувствуя, как с каждым шагом в лодыжку словно втыкается раскаленная игла. После случая на рынке стоило немного не так наступить, и нога тут же начинала болеть.
Глава 4. Соловей и роза
Тем сильнее я обрадовалась, увидев, что в назначенный день графиня прислала за мной карету.
Наверное, вся наша улица смотрела, как подъезжает к крыльцу пузатый экипаж с гербом – золотыми коронованными львами на красном поле, как поводят боками откормленные гнедые, как лениво подбирает поводья дородный кучер. С запяток спрыгнул слуга в красно-желтой ливрее, забрал мой сундучок и распахнул дверцу кареты.
Тетя Люсиль обняла меня и перекрестила, затем я перешла в могучие объятия Серпентины. Она, не скрываясь, рыдала и трубно сморкалась в передник. Мне стало неловко, и я поскорей нашла глазами мсье Паскаля, который улыбался из окна на первом этаже.
Вся улица высунулась из окон, провожая экипаж до поворота.
Я съежилась на сиденье, будто сверчок, посаженный в коробку из-под духов – обтянутые выцветшим зеленым дамастом стены источали причудливую смесь пачулей и мышиного помета – и немилосердно тряслись, с грохотом подскакивая на неровных булыжниках мостовой. Миновав улочки левобережья, где карета чудом не ободрала бока о тесно стоящие дома, мы свернули на улицу Дофина. Стало пошире, почище и куда оживленней – чувствовалась близость Нового моста. Подъехали к набережной. Через перекресток тащились длинные возы, тяжело нагруженные пирамидами бочек.
Карета остановилась. Пахнуло речной водой и гнилью. Резкие крики чаек на мгновение перекрыли гул толпы на перекрестке. Я подобралась поближе к окну: серые волны Сены вдруг уколол солнечный луч, набросил кружевную сияющую сеть на низкие борта баржи, что неспешно втягивалась под Новый мост. За баржей следовала другая, третья – минуя остров Сите, целая вереница везла куда-то неошкуренные бревна. Рядом, словно пажи, приплясывали на волнах щепки и куски коры.
Вот последняя стайка щепок скрылась под мостом, а наверху раздался негодующий вопль – с одной из подвод на дорогу покатились бочки. Началась суматоха, ругань, возчики принялись вновь собирать их в пирамиду.
Я уставилась в другое окно: прямо на перекрестке, пользуясь затором, расставляли ширму кукольного театра бродячие артисты.
Над ширмой поднялся замок из картона. Высокий скрипучий голос, какой бывает только у комедиантов и пономарей, завел песню про барабанщика и королевскую дочь.
– Бей, барабан! С войны я возвращался.Бей, барабан! С войны я возвращался.Ри-рон, рон-патаплон,С войны я возвращался.К замку по зеленому полю двинулась кукла-перчатка – солдат с барабаном через плечо и пунцовой розой во рту.
– Я шел с войны, во рту держал я розу…Вокруг артистов уже собралась толпа. Я высунулась из кареты, чтобы разглядеть представление – ведь все равно заняться больше нечем. Принцесса с длинными желтыми косами выглянула из башни.
– Дочь короля сидела у окошка,Дочь короля сидела у окошка.Ри-рон, рон-патаплон,Сидела у окошка.Из-за ширмы показалась артистка – яркий наряд не вязался с ее бледностью и худобой. Широко улыбаясь накрашенным ртом, она пропела, шевеля куклу-принцессу:
– О барабанщик, отдай мне свою розу!С противоположного края ширмы выглянул чернявый парень в красном колпаке.
– Дочь короля, отдай мне свое сердце!Дочь короля, отдай мне свое сердце!Ри-рон, рон-патаплон,Отдай мне свое сердце! – вывел он сильным низким голосом.Солдат и принцесса призвали на помощь отца-короля, но тот наотрез отказал жениху.
– О барабанщик, слишком уж ты беден! – проскрипел король-отец.В толпе зрителей зашелестели вздохи. Как знакомо. Бедность и любовь несовместимы. Не то чтобы на мне кто-то хотел жениться, но так ужасно было сознавать, что никто и не попытается…
Перед ширмой заколыхались голубые полотнища, изображающие море.
– Три корабля приплыли в твою гавань,Три корабля приплыли в твою гавань.Ри-рон, рон-патаплон,Приплыли в твою гавань!Резкий звук барабана и посерьезневшее лицо певца – меня внезапно охватила дрожь. Какой красивый голос! Певец, казалось, смотрел прямо на меня – неужели он принял меня за знатную даму, а не за прислугу – почти такую же, что кучер и лакей на запятках кареты – только что без ливреи. Сдвинув прямые темные брови, певец глядел мне в лицо и выводил:
– Первый корабль моим нагружен златом,Первый корабль моим нагружен златом.Ри-рон, рон-патаплон,Моим нагружен златом.Второй корабль нагружен жемчугами,Второй корабль нагружен жемчугами.Ри-рон, рон-патаплон,Нагружен жемчугами.Из-за ширмы ему кинули барабан, и певец принялся отбивать ритм. Зрители захлопали в такт.
– Третий корабль – он для моей принцессы!..Отец принцессы – кукла в короне и желтых буклях – крутил головой, не в силах скрыть изумление:
– О, барабанщик, кто же твой отец-то?О, барабанщик, кто же твой отец-то?Ри-рон, рон-патаплон,Кто же твой отец-то?Высокий мастеровой с портновским метром под мышкой при этих словах громко засмеялся, ткнув локтем свою соседку – необъятную женщину в высоком нормандском чепце. А певец, сверкая белыми зубами, заливался: