Чтение онлайн

Вскоре я это узнала.

Воскресным утром, собираясь сопровождать графиню на мессу, я замедлила шаг, услышав из кабинета ее громкий голос:

– Анри, сын мой, вы играете с огнем! Вы не понимаете, во что впутались! Точнее – вас впутала эта ужасная…

Раздался всхлип. Шум отодвигаемого стула, скрип паркета. Затем приятный мужской голос произнес:

– Матушка, я уверяю вас, что никакой опасности нет.

Сердце забилось, как рыба, выброшенная на берег – я узнала голос своего избавителя.

Почему-то я помедлила перед тем, как открыть дверь и войти. Вдруг я ошибаюсь? И это не тот рыцарь без страха и упрека, спасший меня на рынке? За поворотом послышалось шарканье – мажордом мсье Констанс мог застать меня у двери и решить, что я подслушиваю! Торопливо потянув тяжелую дверь, я вошла в кабинет.

Молодой человек стоял спиной к окну, но я узнала его стройный силуэт, окаймленный сиянием солнечных лучей.

Графиня покачала головой, словно завершая разговор, и устало спросила:

– Неужели уже пора, Николь?

– Да, мадам, – присела я в реверансе.

– Вас зовут Николь? – спросил шевалье.

Прежде чем я успела ответить, он вышел из-за стола и поклонился.

– Анри Талейран-Перигор, граф Шале.

– Анри… – во взгляде графини, устремленном на сына, любовь мешалась с укоризной. – Николь – моя чтица. Глаза у меня не те, что прежде.

– Да, матушка. Я неустанно молю Господа о вашем здравии, – улыбнулся Анри и вдруг подмигнул мне, пока графиня на миг опустила голову, складывая какое-то письмо. Я поняла, что он меня узнал.

Потом я не раз замечала это его обыкновение – пока неповоротливый собеседник только-только поворачивал голову или поднимал глаза, Анри Шале уже подмигнул, улыбнулся, передал записку и вновь принял обычный заносчивый вид.

Даже надменность казалась в нем уместной – очевидное превосходство над окружающими метило его высшей пробой. Недаром золотом отливали его волосы, края ресниц и даже кожа – словно припорошенная золотой пылью вместо обычной.

Или это был загар? Солнце любило Анри – еще в начале марта он покрывался стойким золотистым загаром, который никогда не сгущался до оттенка кирпича или поджаристой хлебной корочки – так переплетчик наносит золотой порошок на узор, вытисненный в корешке великолепного фолианта, а потом мягкой кистью сметает лишнее. И несколько драгоценных крупинок всегда остается, прилипает к коже – и невозбранно сияет, пока жизнь не заставит их потускнеть и исчезнуть.

У графини Шале эта позолота почти стерлась – глаза набирали синевы и блеска, лишь когда она глядела на Анри или говорила о нем. Он был очень на нее похож – если представить его тучным, тяжелым на ногу и источенным хворями. Ее полуседые волосы, уложенные в скромную вдовью прическу, в солнечном луче иной раз вспыхивали так же, как непослушные кудри младшего сына.

Уголки его красиво очерченных губ поднимались кверху – он всегда держал улыбку натянутой, как лук Купидона – даже когда уместней было бы ее отсутствие.

Он смешил меня во время церковной службы – пока певчие ангельскими голосами тянули «Радуйся, Иерусалим», он шептал мне на ухо, что дьякон костляв, как будто постится уже лет сто, а толстый отец Сальватор словно на тот же срок застрял в Сырной неделе.

– Анри! – простонала графиня. – Будьте же серьезны!

– Извольте, матушка, я буду постным, как кающаяся Мария Магдалина! – кивнув на алтарную роспись, он втянул щеки и закатил глаза.

– Анри… – графиня не удержалась от улыбки.

– Это не Мария Магдалина, – неизвестно зачем произнесла я. – Это святая Цецилия.

– Откуда вы знаете? – нахмурилась графиня. – Мы посещаем эту церковь двадцать пять лет – с тех пор, как крестили Анри, и всегда думали, что это Мария Магдалина.

– У нее на шее – след от удара мечом. Палач не смог отрубить ей голову и только ранил. Она прожила еще три дня, неустанно проповедуя.

Солнечный луч, пройдя через витраж, залил святую Цецилию красным. Охнув, графиня поднесла руку к горлу и закрыла глаза. Холод от каменных плит прополз по ногам и поднялся к сердцу. Положение спас Анри:

– Я был бы не прочь оказаться столь же неубиваемым. Правда, не могу обещать, что посвятил бы молитвам последние три дня своей жизни. Я бы провел их не столь благочестиво.

Отец Пюи заставил меня выучить житие святой Цецилии, потому что приурочил крещение к двадцать второму ноября – дню ее почитания, но зачем я поправила Анри?

Чего вообще можно ждать от человека, который однажды показал язык королю?

Анри молчал, когда мы подходили к причастию, но когда по дороге из церкви он поведал об этой восхитительной истории, я даже не удивилась:

– За что, ваша светлость?

– Надоел. Заикается по полчаса, пока поймешь, что ему надо – то ли синие штаны, то ли зеленые… Бледный как лягушачье брюхо, руки ледяные… Как дотронется – брр-р… – его лицо перекосилось от отвращения. – Однажды я не выдержал: дождался, пока его величество отвернется – и осквернил достоинство королевской спины высунутым языком.

– О! И что потом?

Анри сморщился:

– Все проклятая шкатулка с зеркальной крышкой. В тот день он поднял крышку и увидел все, что за спиной, – как на ладони.

– Невероятно…

– Матушка молила о прощении, ей нелегко было получить для меня, простого пажа, придворный чин… – граф опустил голову, но тут же вновь упрямо вскинул подбородок. – Тоже мне чин – смотритель королевского гардероба! Осточертело все – и гардероб, и само драгоценное величество!

Восхищение смешивалось во мне с ужасом. Анри подбоченился:

– То ли дело принц Гастон! Служить в его полку – куда веселее, чем подносить королю штаны. Его высочество не начнет заикаться даже после бочонка анжуйского – настоящий мужчина, не то что этот слюнтяй, его братец.

Младший брат короля Гастон Анжуйский имел репутацию повесы. Пожалуй, граф действительно обрел счастье в лице нового патрона.

– Не могу, матушка! Служба зовет, – едва мы пошли к дверям особняка Шале, как он приложил руку к шляпе, взлетел в седло и был таков.

Стоит ли говорить, что за ужином единственной темой для разговоров был Анри?

– Как мать может быть уверена в благополучии своего сына, если он с завидным постоянством делает все, чтобы этого не случилось? – графиня покачала головой. – Я так волнуюсь за него! Его пылкий нрав… Старшие давно остепенились, им чужды соблазны придворной жизни… Они вполне довольствуются ролью сеньоров Перигора. И даже сыновей не спешат посылать в Париж, настолько они патриоты родной провинции. Анри наделен добрым сердцем, но до чего же он легкомысленный! Безумные авантюры, я боюсь, что он сломит себе голову…