Гапур — тезка героя
Шрифт:
— Честное слово, бабушка, я и близко к Ассе не подойду! — обещал я. — Я ведь и в Сунже могу искупаться — зачем мне Асса?
— Сравнил Ассу с Сунжей! — засмеялась бабушка. — Да Асса, как волчица, которая весной ищет себе пару, — сердитая, злая, перекора не терпит!..
И бабушка тут же рассказала мне одну давнюю историю.
Никто не помнит, когда это было, — тогда, когда прапрадедушка моей одноклассницы Зары — «Дахчан ворда» — изобрел первую колесную арбу, или еще раньше, когда в нашем роду появился первый «Це модж». В общем, это и неважно. А важно то, что один бедный горец пустил пастись коня на берег Ассы. Утром пришел, видит: конь на ту сторону перебрался. Как его поймать? Другого выхода нет — надо реку вброд перейти. Ступил в студеную воду Ассы и аж зубами заскрипел — холодно! Еле перешел на другой берег. Перешел — и не в силах дальше шагу ступить: ломит кости так, что хоть криком кричи. Пришлось присесть. Долго он сидел, а потом обратился к Ассе с такими словами: «Я-то твой холод перетерпел, а каково тебе самой его терпеть?»
Занятная история! Я вообще люблю, когда бабушка рассказывает. Помните, как интересно она говорила о сунжа-юртовском танке?
Все же отпустила меня бабушка на экскурсию…
До Джераха мы добрались быстро. Я еще вспоминал Жовхар и рассказ бабушки о горце, перешедшем Ассу вброд, когда кто-то из ребят сказал:
— Ну вот, Орджоникидзе проехали…
Проехали? Я сунул голову в окошко. Города уже не было — он остался позади; его сейчас затеняла туманная дымка. Мелькнул последний дом у обочины дороги, и открылось широкое поле. Оно уходило к самому горизонту. Казалось, что, загибаясь листом синеватой стали, поле становится горной цепью.
Жалко, что я не увидел Орджоникидзе! Ведь я еще никогда не был в этом городе. На обратном пути надо хоть поглядеть…
Но через полчаса я уже не жалел, что пропустил Орджоникидзе. Вы спросите: почему? Потому, что мы въехали в Джераховское ущелье!
Как бы вам описать это ущелье? Эх, если б Гамид Баширович взял на экскурсию мою бабушку, она бы так о нем рассказала, что вы бы заслушались! Мне далеко до бабушки…
Джераховское ущелье широкое-широкое. И формой длинную чашу напоминает. Я моря не видел, но почему-то сравнил ущелье с морем. Только море синее, а чаша ущелья зеленая. Куда ни кинешь взгляд, везде зелень кучерявится — кусты тута и шиповника, кроны дубков и буковых деревьев. И на этом зеленом фоне белыми фасолинами — дома аула Джерах…
— Ну-ка, ребята, поглядите направо, — скомандовал Гамид Баширович. — Глядите внимательно…
— Вижу! Вижу! — заорал на весь автобус Исрапил.
— Что ты видишь? — спросил учитель.
— Вон на том дубе белка! — радовался Исрапил. — Я первый увидел, правда, Гамид Баширович?
— Я не о белке говорю, — мягко прервал его учитель. — Я говорю о вов…
И только он произнес это слово — я увидел сторожевые башни наших предков. Они вставали над обрывистыми скалами, служа продолжением их, и были так же суровы и крепки, как скалы…
Я думаю, если приглядеться к тому, что тебя окружает, все заговорит. Дерево может говорить. Облака и пенистые струи воды. Даже иголка в руках у мамы имеет свой голос и хранит какую-то историю.
Башни на скалах Джераховского ущелья молчали. Но их могучие фигуры, каменные лица, тусклые и мрачные, даже поросль случайных кустов в трещинах этих лиц, казалось, только и ждали, чтобы поведать мне свои страшные и гордые истории.
— Вы знаете, сколько лет этим башням? — спросил Гамид Баширович. — Шестьсот! А может быть, и больше… Трудное, кровавое время было, когда наши предки начали возводить их на неприступных скалах… Поднимали на высоту, к облакам, камень за камнем… Делали раствор из извести, смешанной с молоком и яичными желтками, — такой раствор мог поспорить с цементом. — Гамид Баширович остановился, помолчал, на его высоком лбу собрались задумчивые морщинки. — Я вспомнил сейчас имя одного интересного, хорошего человека: его звали Иван Пулькин. Он сочинял стихи и жил в Москве. Было это еще до Великой Отечественной войны… Так вот, этот русский человек ездил к нам в Джерах и полюбил ущелье и сторожевые башни. — Гамид Баширович неожиданно махнул рукой, словно зачеркивал сказанное. — Полюбил… Какое слабое слово! Им не выразишь того чувства, которое испытал Иван Пулькин, увидев нашу природу, наших людей и наши вов! Поэты — счастливые люди, когда они пишут о строителях сторожевых башен: они сами как бы становятся этими строителями… Вы меня понимаете, ребята?
— Понимаем! — сказал я.
— Понимаем! — поддержали меня Зара и Сулейман.
И даже Исрапил откликнулся:
— Конечно, понимаем!
— Иван Пулькин написал «Сказание о построении вов», — продолжал Гамид Баширович. — Он написал его так, словно видел наших предков и чувствовал то, что чувствовали они. Вот слушайте…
Гамид Баширович устремил взгляд на башни и заговорил певучим и сильным голосом:
Трижды землю поили молоком. Трижды срывали грунт. И только когда земля отказалась пить, положили первые камни; Восемь огромных каменных глыб, образующих углы вов, И был каждый камень ценою равен быку, а весом восьми быкам. Их привезли с вершины горы, взявши из-под голубого льда. Каждый камень везли двенадцать быков, ломая копыта от напряжения, Каждый камень тесали двенадцать дней четыре каменотеса. И стальные тесла крошились у них, будто сделанные из липы… Двадцать тесел каждый каменотес сломал о ребра камней, И камни стали ровны, как стекло, и приняли нужный вид… Был приведен баран, чья шерсть горных снегов белей, И рога, сделав дважды полный круг, были, как копья, остры. Тогда самый старый из стариков, рода старейший отец, Взяв острый, как слово мудрого, нож, перерезал баранье горло, И кровь закипела из-под ножа, словно горный поток бурля, И каждый камень был обагрен горячей, как солнце, кровью…Гамид Баширович кончил.
Многое я не понял в этом стихотворении. Но то, что понял, вызвало в моем воображении суровую картину старины. Я видел быков, напрягшихся под весом огромных камней. Я видел каменотесов: они ровняли камни теслами, и их голые спины были залиты потом. Я видел старика, который закалывал барана, освящая горячей кровью животного фундамент башни… В стихах говорилось, что у старика была седая борода, но я наградил его красной. Кто знает, быть может, мой далекий предок, первый «Це модж», и клал камни сторожевых башен!..
Я так живо это себе представил, что у меня сердце заколотилось и я был вынужден прижать ладони к груди. Но нащупал я не тело, а свою «Амбарную книгу», — конечно, я захватил ее с собой!
Когда сердце утихомирилось, я спросил у Гамида Башировича:
— Зачем же делали такие башни? Разве нельзя было жить в домах, как мы сейчас живем?
Учитель улыбнулся.
— Конечно, не для того, чтобы на кого-то нападать… Делали башни для защиты от врагов… Башни имели три яруса: на первом размещались коровы, лошади и овцы, на втором — зерно, на третьем — люди. — Гамид Баширович встал, прошел по автобусному проходу и положил мне руку на плечо. — Ингуши были маленьким народом и брались за оружие только тогда, когда их к этому принуждали. Наши предки хотели мира: они сеяли зерно и пасли скот. Сторожевые башни защищали их от набегов… Да, от мирных землепашцев и скотоводов всегда больше остается на земле, чем от драчливых вояк!..
Автобус остановился. Гамид Баширович сказал, что первая часть экскурсии закончилась, что теперь нам придется походить пешком.
Мы высыпали из автобуса. Вокруг нас громоздились горы. Одна была выше другой. Вершины некоторых скрывались за облаками. Одна гора меня особенно поразила — широкобокая, огромная, похожая на перевернутый котел.
Гамид Баширович заметил интерес в моих глазах и сказал:
— Это, ребята, Столовая гора… Сейчас мы подымемся в аул Фуртоуг…
Подъем был не особенно крутой. Мы шли минут двадцать. Наконец впереди открылась широкая площадка: она соединялась с другой площадкой, на которой уже стояли дома аула.
Вдруг Гамид Баширович замедлил шаги, а потом и вовсе остановился. «Чего он стал? — подумал я. — Ведь нам еще на вторую площадку подниматься».
Я повернул голову. Прямо передо мной — шагах в десяти, не больше, — под навесом, увитым виноградом, стоял невысокий каменный чурт. На нем было написано: «ГАПУР АХРИЕВ». Ниже виднелись цифры: «1890–1920».
— Тут похоронен герой гражданской войны, председатель Ингушского ревкома, славный сын нашего народа Гапур Ахриев! — медленно и торжественно сказал Гамид Баширович.
«Тут похоронен… Гапур Ахриев…» — эхом отдалось у меня в груди.
Мне трудно рассказать, какие чувства я испытывал, стоя у могилы Гапура Ахриева. В первые минуты я просто растерялся. Вместе с растерянностью пришла боль. Мне было больно и обидно смотреть на каменный чурт. С такой же болью и обидой я глядел на папину фотографию. Тут, на окраине Фуртоуга, около могилы человека, имя которого я носил, мне хотелось сказать то же самое, что говорил я перед портретом отца: «Почему ты не живой?»