Гарвардский баг
Шрифт:
На кладбище чуть драка не случилась, но в конечном итоге парня вышвырнули за шкирку, кажется, повредили камеру. Флэшка, видимо, все-таки уцелела, и фотографии ушли в печать.
Я всмотрелась в лица Светы и Валика.
Обычные дети. Да, в поношенной одежде, да, слишком худые, но в целом — совершенно обычные. Света светловолосая и немного нескладная, на фото казалась на голову выше шатена брата несмотря на то, что была на год его младше. Смотрела строже и печальнее. Она не плакала, в отличие от меня, но грусть в ее глазах была слишком яркой, чтобы можно было ее не заметить. А вот Валик плакал так же, как и я. На впалых щеках блестели дорожки слез. Он комкал в руках, наверняка, колючий шерстяной шарф. А на следующем фото уже вытирал рукавом нос. Они стояли на кладбище вместе с матерью. Скорее всего, она пришла туда с ними, а не наоборот, потому что кроме усталости ее лицо не выражало больше ничего — осунувшееся, нездоровое какое-то, желтушного цвета, с глубокими морщинами у глубоко посаженных глаз. Она смотрела исподлобья, как будто стеснялась. Сложно, конечно, судить по фотографии, но почему-то казалось, что я права, казалось, что ей не терпелось уйти оттуда.
Странно, что я почти не запомнила Красногорских, ребята стояли очень близко ко мне и Екатерине Николаевне. Рукав зеленой куртки Светы почти касался на одном из фото моего рукава, она смотрела на этой фотографии на меня, как будто хотела что-то спросить. Но если и спросила в конечном итоге что-то, то в моей памяти об этом снова не сохранилось никакой информации, я вообще не помнила, чтобы с ней разговаривала.
Я пролистала еще несколько фотографии, но больше нигде не увидела ни себя, ни Красногорских. Другие люди, другие лица, в основном чужие, незнакомые. Люди, которых я никогда раньше не видела. Кроме Светы и Валика я с трудом, но все же узнала только следователя. Только толку от этого было ноль, потому что все, что можно, про мента я уже собрала и подозрительного ничего не нашла. Чист почти так же, как только сошедший с конвейера бот, насколько вообще может быть чист человек с его профессией.
А поэтому я все свернула и полезла в школьные архивы, другие газетные статьи и в прочие районные организации искать информацию о Красногорских и их матери.
Итоги поисков скорее озадачили еще больше, чем что-то прояснили.
Оказалось, что Красногорская-то всего одна — и это Света, остальные четверо детей, включая Валика, — приемные. Зачем Людмила Сергеевна брала мальчишек и девчонок и почему ей вообще это разрешали, непонятно. Скорее всего, по тем же причинам, по которым молоденькую нянечку не погнали из детского дома, а Екатерину Николаевну с ее анамнезом приняли в районную больницу и разрешили ставить капельницы, делать уколы и выдавать таблетки пациентам. В области и на периферии только на бумагах все гладко. Русские люди страшно любят сказки и так же страшно любят в них верить.
Света и Валик, судя по документам, спокойно доучились, спокойно выпустились. Света после девятого класса поступила в местный колледж и осталась в Тюкалинске. Валик закончил одиннадцатый и уехал в Омск, где отучился на инженера пищевых производств. Света училась на медсестру и закончила вполне неплохо.
Совпадение с профессией Екатерины Николаевны меня, конечно, насторожило, но, с другой стороны, имея больную мать и не особенно широкий выбор вакансий в самом Тюкалинске, поступок не казался таким уж странным.
Болела Людмила Сергеевна, как мне удалось выяснить, диабетом, и, наверняка, Нестерова ставила ей капельницы. Архивные дела местного отделения полиции дали подсказку по поводу отношения Дыма к Красногорским, его хмурого настроения после визитов к ним.
Людмила Сергеевна около четыре лет «сожительствовала» — казенное, липкое слово, заранее не располагающее ни к чему хорошему — с неким Олегом Дмитриевичем Седых, большим любителем выпить и устроить разборки. Разборки шумные, с криками, а иногда и драками, что само собой не вызывало восторгов у немногочисленных соседей, которые и вызывали участковых порой по несколько раз в неделю.
Непонятно, чем бы все закончилось в конченом итоге, но примерно через полгода после смерти Димы Седых во время очередной попойки избил до смерти своего собутыльника и отправился за решетку. В тот раз, кстати, Красногорская ментов вызвала сама, скорее всего устав от поведения Седых. А возможно, наконец-то действительно испугавшись за детей и за себя.
Я читала сухие строчки бесчисленных заявлений и злилась бесконечно сразу на всех. На Екатерину Николаевну, не раз приводившую Дыма в тот дом, на Дыма, который ничего не рассказывал, на Красногорскую, которая привела к себе явного алкоголика и терпела его побои, на Светку и Валика, которые тоже ничего никому не рассказывали, на гребаную систему в целом, для которой синяки и ссадины Людмилы — не повод возбуждать дело против мудака. Злилась до пелены перед глазами, потому что Седых чем-то напоминал мне Сухорукова: тоже мучил и издевался над детьми. Плевать, по сути, на Красногорскую, она клетку выбрала сама, но вместе с собой затащила в нее и своих детей.
Я закрыла дело Седых, продышалась и полезла листать газетные статьи, чтобы переключиться. Внимание привлекло интервью в одной из местных групп в социальной сети, опубликованное в день выхода Сухорукова из тюрьмы. Интервью брали у Валика и Светы и касалось оно Димки. В основном на вопросы отвечал Валик, Света либо просто соглашалась с ним, либо «пожимала плечами, отворачивалась и хранила молчание». Спрашивал блоггер и про меня, и мою семью.
Но если про Дыма Красногорские говорили явно охотно, то на мне как будто споткнулись, ответы стали рваными и короткими. А последние слова Светы заставили вообще застыть над планшетом.
«Говорят, Станислава Соколова была лучшей подругой Димы, но нам не удалось с ней связаться. Как вы считаете, что бы она сказала, если бы узнала, что Сухоруков на свободе?»
«Она не была его лучшей подругой, — пожимает Светлана плечами. — По крайней мере, Дима так не считал никогда. Просто родители заставляли со Стасей общаться».
«И все-таки, как вам кажется, какой была бы ее реакция?»
«Вряд ли той, которую вы бы ожидали в такой ситуации», — комментирует Валентин.
«Объясните?»
«Здесь нечего объяснять. Все знают, что Дима попал к Сухорукову из-за Соколовой, все знают, что это она привела его к нему. Понимаете? Привела».
«То есть вы считаете, что похищение не было случайностью?»
«Сами посудите, — согласно кивает Валентин, — ей каким-то чудом удалось сбежать, когда Станиславу нашли, на ней не оказалось ни царапины, Сухоруков ее не трогал. Ну и… она выжила, а мой друг — нет. Разве нужно что-то еще?»
Я отшвырнула от себя планшет, как ядовитую змею, закрыла глаза и позвала Гора.
— Слава? — раскатистый, но тихий, в общем-то, голос над ухом все равно заставил вздрогнуть. Я открыла глаза и кивком головы просто указала на планшет со все еще открытой статьей. Игорю хватило пары минут, чтобы изучить текст и точно так же отшвырнуть от себя гаджет. Как будто он был виноват в том, что происходит.
— Я не понимаю, откуда взялся этот бред, — удивительно, но голос, когда я заговорила, был спокойным и ровным. — Но тут все бред. Полистай вкладки, там все, что мне удалось найти на Красногорских до того, как я добралась до статьи. Думаю, стоит все сбросить Черту. Пусть ищет Валентина. Полагаю, он в Москве.
Гор почти никак не отреагировал. И вместо того, чтобы хотя бы просто посмотреть страницы, продолжал разглядывать меня. Губы превратились в тонкую линию, глаза затянуло льдом.
— Что не так?
— Здесь нет фотографий, — он развернул ко мне планшет. — Просто статья.
— Нет. Последние фотографии, которые я видела — фото с выпускного, — кивнула согласно. — Седьмая или десятая вкладка. Фото в паспортах еще подростковые. Водительские права есть только у Велика, но там такое качество, что его все равно, что нет.