Чтение онлайн

Затем, после прихода Гитлера к власти, Геббельс объяснял массам: «Вы видите перед собой человека, который является фюрером нации и страны. Он одновременно является ее самым сильным и самым понимающим защитником». Он сравнил успех Гитлера и его приход к власти с объединением Германии Отто фон Бисмарком в 1870–1871 годах. Гитлер был «символом нового социалистического национального единства». Гитлер был звездой геббельсовской пропаганды, больше чем человеком, но не совсем богом, тем, кого ждала Германия. Именно Геббельс придумал идею мистической связи между Гитлером и Божественным провидением; Бог поднял его из масс, чтобы он возглавил высшую расу, и теперь направлял его в его исторической миссии. Без Гитлера не было бы национал-социализма. Такова была догма, созданная Геббельсом.[63]

Преклонение Геббельса перед Гитлером было не просто пропагандистским трюком или уловкой для продвижения его личных интересов. По словам историка и редактора дневников Геббельса Эльки Фрёлих, в глазах Геббельса Гитлер был великим пророком.[64] Вот пример того, что Геббельс писал о Гитлере в своем дневнике в июле 1944 года: «Мы должны любить его. Он — величайший исторический гений своего времени. Вместе с ним мы пойдем к победе или героической гибели».[65]

Но, кроме обожаемого гения, были и другие члены партии, с которыми Геббельсу приходилось иметь дело. С самого начала интеллектуалу было трудно вписаться в эту группу. Он враждебно относился к Герингу и его ухоженной внешности и даже завидовал ему; он называл Рудольфа Гесса узколобым; он избегал Гиммлера и даже боялся его. Ему не нравились Роберт Лей и Юлиус Штрейхер; Вильгельм Фрик, министр внутренних дел Рейха, казался ему слишком бюрократичным и педантичным.[66] Геббельс постоянно жаловался на неэффективность многих сотрудников партии и всегда рекомендовал избавиться от того или иного деятеля.

Одним из тех, кого он постоянно пытался убрать, был Геринг, которого Геббельс упорно критиковал и оскорблял за его спиной. Однако он также умел менять свою точку зрения ради сиюминутного личного интереса. Например, после дружеского визита в имение Геринга он написал: «Его дом стоит на горе, окруженный ветреным спокойствием. Сам Геринг принял меня очень тепло… Он был одет в одежду в стиле барокко, которая у тех, кто его не знает, может вызвать усмешку… но им придется признать его оригинальность».[67] Геббельс также порочил и критиковал других членов партии наряду с Герингом, особенно «трех святых королей», как Геринг называл Ганса Генриха Ламмерса, Мартина Бормана и Вильгельма Кейтеля.[68] Когда он встретился с Гиммлером, тому было что сказать о Геринге: «В полдень я отправился к Гиммлеру для долгой беседы. Поездка по Берлину почти ошеломила меня. Давно я не видел разрушенных полей, в которые превратилась столица рейха… Подход Гиммлера хорош. Он принадлежит к сильнейшим из нас… мы согласны по поводу финансовой ситуации… он использовал резкие выражения против Геринга и Риббентропа, которые, по его словам, являются истоками ошибки в нашем общем управлении войной, в чем он полностью прав. Но, как и я, он не знает, как убедить фюрера избавиться от них обоих».[69] Даже видя своими глазами разрушенный Берлин, он все равно находил время, чтобы плохо отзываться о своих товарищах по партии.

Со своей стороны, они часто высказывали свое негативное мнение о нем. Вот что, например, сказал Мартин Борман[70] писал своей жене: «Днем я провел со Шпеером около трех часов, вечером он пошел навестить рейхсмаршала [Геринга], с которым он встречается довольно часто, и у них общий антагонизм. Например, они оба терпеть не могут Геббельса».[71]

Геббельс был интеллектуалом; в отличие от других членов партии, он не носил оружия и предпочитал мир литературы и культуры полю боя. Однако его язык был жестоким, и он знал силу слов, поэтому использовал резкие выражения в отношении своих противников, даже если они были из числа самых близких ему людей. Он часто говорил о плохой эстетике Гиммлера: «Очевидно, что Геббельс не любил Гиммлера… Хорошо воспитанный Геббельс не мог терпеть «неэстетичных людей». Он отнес Гиммлера к этой категории. «Азиатский разрез глаз, короткие и пухлые пальцы, грязные ногти возмущали его», — писал в своих мемуарах Рудольф Земмлер, работавший с Геббельсом в министерстве пропаганды.[72]

Геббельс жаловался на соблазны, связанные с тратами и коррупцией, которые были неотъемлемой частью режима. В отличие от своих коллег, он считал себя честным: «Человек должен обладать очень сильной личностью, чтобы избежать искушения», — писал он с гордостью.[73]

Геббельс получил возможность продемонстрировать свою преданность режиму и нации во второй половине дня 20 июля 1944 года. Это была также бесценная возможность доказать свою значимость для режима и оказать давление на Гитлера, чтобы тот предоставил ему больше полномочий. В тот день полковник Клаус Шенк Граф фон Штауффенберг и другие немецкие офицеры попытались убить Гитлера, подложив бомбу в его кабинет, в ходе так называемой операции «Валькирия». Гитлер случайно спасся, но это событие потрясло верхушку нацистского режима. Такой заговор, исходящий «изнутри», требовал изменения политики. Геббельс нашел возможность надавить на Гитлера. Он заключил союз со Шпеером, и вместе они убедили Гитлера, что «тотальная война» должна быть введена немедленно и что она даже получит общественную поддержку.[74] «Безумные времена требуют безумных мер», — сказал Геббельс.[75]

Интересно отметить, что когда Геббельс не смог найти Гиммлера в тот день, он считал, что именно он стоит за покушением.[76] Геббельс сомневался в преданности Гиммлера, а Гитлер защищал его до конца апреля 1945 года, когда он к своему ужасу обнаружил, что его «верный Генрих», как он его называл, вел переговоры с союзниками, предлагая безоговорочную капитуляцию Германии. Гитлер назвал это не иначе как «преступлением, не имеющим аналогов в истории Германии».[77]

После неудачного покушения статус Геббельса поднялся на спинах его противников. Теперь его престиж был на пике.[78] Это событие указывало на отсутствие веры в режим у самих генералов. Это отсутствие веры было причиной неспособности генералов управлять войной на местах. Геббельс был на высоте, когда придал этому событию национальное значение, которое привело бы к объединению народа и его лидеров в судьбоносном и мистическом сближении. 20 июля стало поворотным пунктом в войне, а также в статусе Геббельса. Вот что он записал в своем дневнике: «На самом деле 20 июля — это не просто низшая точка и без того пораженной кризисом войны, но и определяющий день нашего возрождения».[79] Он считал себя экспертом по управлению кризисами, и хотя «кризис генералов» был совершенно иного рода и требовал особого подхода, он смог справиться с ним, в частности, с помощью интенсивной пропаганды. Земмлер утверждал, что в тот день за обедом «Геббельс выглядел бледным и не произнес ни слова. Но мы привыкли к такому поведению с его стороны».[80]

Впервые упомянув о покушении в своем обращении к нации 26 июля 1944 года, Геббельс попытался восстановить веру общества в систему и в то, что Гитлер контролирует ситуацию: «Я обязан дать немецкому народу правдивый отчет о событиях 20 июля и выводах, которые мы должны из них сделать», — сказал он. «У немецкого народа есть основания уверить себя в уверенности грядущих побед нашего правого дела, которое пользуется милостью Божьей… Я убежден, что никакая катастрофа и никакая опасность не сыграют в конечном итоге нам на пользу». Он добавил, что, узнав о случившемся: «На мгновение мне показалось, что земля начала разверзаться под моими ногами. Я увидел в своем сознании апокалиптические видения исторической возможности, которая могла бы постигнуть нашу нацию и, более того, всю Европу, если бы этот трусливый и подлый акт террора удался. Но затем почти религиозная, тревожная мысль заполнила мое сердце. Я думал об этом много раз в прошлом, но никогда так ясно и неоспоримо, как здесь, — что фюрер выполнит свою миссию под защитой провидения, и что никакие подлые или презренные действия не смогут подорвать или остановить его».[81]

В тот день Геббельс записал в своем дневнике о докладе полиции безопасности о реакции народа на заговор: «В докладе говорится об абсолютном единстве во всех слоях немецкого народа. Преданность фюреру выражается так, как никогда раньше. Создается впечатление, что здесь была одержана великая победа. Без сомнения, нация теперь движется к тотальной войне».[82] Геббельс стал самым известным защитником радикальной политики и тотальной войны. Он играл роль Psychologischer Diktator (психологического диктатора), который должен работать на тотальные усилия, оказывая давление на общественное мнение.[83]

Престиж Геббельса сейчас был на пике, он был незаменим среди руководства, а его голова была полна новых идей. Альберт Шпеер и Геббельс были двумя нацистскими лидерами, которые лучше всего понимали ситуацию в Германии в то время. Они оба видели в ней возможность воспользоваться национальной слабостью и действовать ради продвижения своей карьеры. Разрешение Гитлера на радикальные действия было необходимо для того, чтобы они могли осуществить свой план. Это был способ гарантировать выживание нацистского режима. И ради этого Геббельс был готов дать обещания немецкому народу, которые он не собирался выполнять.

В октябре 1944 года Геббельс написал в газетной статье: «Война все больше превращается в гонку со временем… в национальное усилие, которое захватывает весь немецкий народ и увлекает его за собой… война сейчас находится на драматическом переломе. Без трепета и колебаний наши солдаты должны отразить наступление врага у наших границ, и вся нация должна стоять за ними, как за одним человеком. Враг должен знать, что его ждет… это наша священная родина, которую мы защищаем сегодня… те, кто погибнет сейчас, отдадут свои жизни за народ… ни одна жертва не будет для нас слишком великой или важной. Мы должны держать эту веру перед глазами, как знамя».[84]

Для того чтобы начать «тотальную войну», необходимо было выполнить условия, касающиеся экономики военного времени и ее эффективной организации, а также обеспечить готовность людей к войне и укрепить их волю и силу для преодоления трудностей. Это можно было сделать с помощью образования и пропаганды, которые подчеркивали общие основы и сильное руководство, которое могло бы вести и распространять эмоциональные и технические силы, необходимые для такой войны.

Термин total имеет значение не только материальное — он связан с самосознанием немецкого народа, который знает свое наследие и заложенный в нем потенциал. Если немецкая нация сможет создать для себя закрытое сообщество, свободное от любых чужеродных элементов, она сможет достичь вершины своего развития.[85] На этом этапе войны военная сила была не единственной важной вещью для борьбы Германии, важна была также ментальная и национальная сплоченность внутри страны. Гражданское население должно было находиться в опасности не меньше, чем солдаты.