Чтение онлайн

— Фене Ястребовой.

— А кому посылка?

— Да какое мое дело! Адрес есть, а посылка могла и мне достаться.

— Ну и что же? — немного опешив, спросил Филипп Афанасьевич.

— Ничего. Кому хочу, тому и напишу. Тебе-то что?..

— Да пиши хоть турецкому султану!

Шаповаленко, махнув рукой, стремительно шагнул к своей палатке.

— И напишу! — запальчиво крикнул вслед Салазкин. Но тут же, хохоча, добавил: — Филипп Афанасьевич, вернись, я пошутил. Честное слово! Вернись!

— Вернусь, так не обрадуешься! — огрызнулся Филипп Афанасьевич и неожиданно лицом к лицу столкнулся с офицером связи Поворотиевым.

— Чего это вы бранитесь, товарищ Шаповаленко?

— Да вот, товарищ старший лейтенант, попросил писаря письмо составить, а он, щоб ему пусто…

— А вы что, неграмотный?

— Не то щоб неграмотный, но тут таке дило…

Филипп Афанасьевич подробно изложил всю историю и показал Поворотиеву фотографию.

Увидев на карточке девушку, Поворотиев так и застыл с улыбкой на лице. Ему казалось, что сейчас эта милая девушка с ласковым взглядом выпрыгнет из окна и белыми мягкими руками обовьет его шею. Шаповаленко протянул письмо Фени. Поворотиев быстро прочел его, и лицо его озарилось ясной, счастливой улыбкой.

— Написать, конечно, надо… Даже обязательно надо, — точно размышляя, проговорил Поворотиев.

— Як же не писать. Разве можно не писать… — подтвердил Шаповаленко.

— Вы напишите попроще и покороче. Скажем, так: большое красноармейское спасибо за подарок, постараюсь с честью защищать нашу Родину…

— Верно, — согласился Филипп Афанасьевич. Совет лейтенанта ему понравился.

— Послушайте, товарищ Шаповаленко. Эта фотокарточка… Она вам очень нужна?.. — вдруг нерешительно спросил Поворотиев. При этом он невольно покосился прищуренным глазом на бороду казака, обильно украшенную сединой; на отвислые усы и глубокие морщины; точно сравнивая его лицо со своими загорелыми щеками, на которых, собственно говоря, и брить-то было нечего, если не считать золотистого пушка над верхней губой. Только брови у него росли густо и ровно, сцепившись над самой переносицей.

— Очень нужна! Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? «Ишь ты, тоже фотокарточка понадобилась», — с внутренней обидой подумал Филипп Афанасьевич.

Ему казалось, что все стараются завладеть его подарком, не считаясь с чувством законного права. Огорченный до крайности насмешливым и нелепо-вычурным письмом Салазкина и просьбой Поворотиева, он не утерпел и, придя в свою палатку, распечатал НЗ и, выпив самую малость, написал своей новой знакомой письмо, не подозревая, что лейтенант Поворотиев за это время испортил уже не меньше пятнадцати листов бумаги, но все-таки сочинил письмо фене Ястребовой. Послал свое письмо и писарь Салазкин.

…Захар Торба вошел в палатку в тот самый момент, когда Филипп Афанасьевич в третий раз прикладывался к горилке. Между друзьями произошла размолвка.

— Что у тебя за натура така, Филипп Афанасьевич? — сказал он.

— Ни якой натуры, — торопливо застегивая переметную суму, отозвался Шаповаленко.

— Як у тебя утроба принимает?..

— Ничего пища, с нее в голови черт свище… — вытирая усы, балагурил Филипп Афанасьевич.

— Ты, Филипп Афанасьевич, дурку не кажи. Я тебе серьезно говорю…

— Та я не шуткую.

— Знаешь, что не приказано НЗ трогать…

— Да що ты ко мне причипився, як репей к бурке. Прямо хорунжий, только эполетов немае…

— Не хорунжий, а командир взвода!

Скулы Захара дрогнули, и он резко отчеканил!

— Пойдешь на конюшню дневалить.

— А не мой черед… — все еще не понимая, куражился казак.

— Вне очереди пойдешь! Понял?

— Это що, наряд? Взыскание? Да ты знаешь…

— Все знаю. За потребу неприкосновенного запаса накладываю…

— Щоб я пошел, щоб мне…

— Пойдешь! Я приказываю… — сухо и повелительно проговорил Захар, наблюдая за каждым движением своего друга. — Не забывай, Филипп, зараз война!

Филипп Афанасьевич мгновенно смолк и, посапывая в усы, дергал их, точно пытался стряхнуть намерзшие ледяные сосульки, как это бывает в лютую зиму. Однако мороз ударил только глубокой ночью, когда дружок Захара Торбы сменился после внеочередного дежурства.

В октябрьские сумерки полки снялись по боевой тревоге и вышли на большой смоленский шлях.

Торба посмотрел на компас. Светящаяся стрелка показывала, что войска движутся на восток.

В эту ночь конница шла каким-то сумбурным, безалаберным маршем: то стремительной, переходящей в галоп рысью, то медленно, шагом, а то подолгу по неизвестным причинам топталась на месте. Такой неравномерный марш выматывал всадников. Быстро наступала усталость, клонило ко сну.

— Эй, казак! Смотри, коню уши отгрызешь!.. — тыча эадремавшего в бок плеткой, говорил Шаповаленко. — Не вались на один бок, коню спину собьешь, наездник! Пешком топать придется.

— Почему стоим, хлопцы? Не марш, а яка-то хреновина…

По рядам пробежал было недружный смешок и тут же замер. Казаки, видя проходящий мимо людской поток, тревожно переговаривались. По мерзлой земле, скрипя и громыхая, катились брички, солдатские кухни. Ревел скот, повизгивали поросята. Где-то наперебой плакали ребятишки. Вперемежку с обозами и артиллерией, тарахтя пулеметными дисками и котелками, шла пехота.

— Передать по колонне, почему стоим! — раздалось по рядам.

— Делегатов связи в голову колонны, к генералу!

Обгоняя колонну, резвой рысью поскакали связные. По крепкой мерзлой земле дробно стучали копыта, выбивая подковами зеленоватые искры.

Конница снова тронулась, сначала тихим томительным шагом, а потом, обгоняя движущуюся пехоту, стала переходить на неровную, еще более утомляющую рысь.

— Не пыли, кавалерия! — долетели из пеших рядов насмешливые словечки.

— Хорошо им на конях-то!

— Эй, усатый! — крикнул Филиппу Афанасьевичу какой-то солдат. Торопись, дядя, а то немцы усы твои концами на затылке завяжут.

— Шило тебе в бок! Черт твой батько! — крикнул Шаповаленко и, стегнув плетью своего Чалого, поскакал вперед.

На рассвете конница повернула от большака на проселочную дорогу, втянулась в ближайший лес и расположилась на дневку.

Пройдя по жесткому чернотропью шестьдесят километров, неподкованные кони ложились на землю.

— Вываживай коней, не давай ложиться, — приказывали командиры.

— Сдается мне, хлопчики, що мы отходим, — качая головой, грустно проговорил Шаповаленко.