Генрих Гейне
Шрифт:
Сам Атта Тролль соединяет в себе все ненавистные в ту пору для Гейне принципы: с одной стороны, он исполнен тевтоманского тупоумия, с другой стороны - он заражен коммунистическими идеями грубого равенства, казавшимися Гейне смешными.
Атта Тролль проповедует либерализм, притом в таких радикальных формах, до каких, пожалуй, радикалы типа Берне никогда и не доходили:
Если б думали медведи И все звери так, как я, Мы тогда усильем дружным Победили бы таранов. Если б был в союзе боров С жеребцом, и если б слои Обнял хоботом по-братски Рог могучего быка, Если б волк, медведь, козел, Даже заяц с обезьяной Согласились хоть на время, То успех достигнут был бы Единенье, единенье- Вот что нужно. В одиночку Передушат нас, а вместе Мы тиранов победим. Единенье! Единенье! Монополию мы свергнем И республику зверей Справедливую устроим. Основным законом будет Равенство всех божьих тварей Без различия их веры Или запаха, иль шкуры. Слава равенству! Осел Будет главным в государстве, И на мельницу рысцою Будет лев таскать мешки.Так представлялось Гейне будущее «справедливое» царство зверей, тех самых, о которых он говорит в своей книге о Берне: «Когда я посетил Берне во второй раз на улице де-Прованс, где он окончательно поселился, то в его гостиной нашел такой зверинец людей, какой едва ли отыщешь даже в Jardin des plantes. В глубине комнаты сидело на корточках несколько немецких белых медведей, которые курили, почти постоянно молчали и только по временам извергали самым низким басом разные отечественные проклятия. Подле них приютился польский волк, в красной шапке, изредка выпускавший из хриплого горла сладкоприторнейшие замечания. Тут же я встретил и французскую обезьяну, принадлежавшую к уродливейшим обезьянами, каких я только когда-нибудь видел; она постоянно корчила рожи, для того чтобы из них можно было выбрать самую лучшую».
Цитированное место из книги о Берне просто производит впечатлению этюда к «Атте Троллю».
Гейне воплощает в фантастическом образе дрессированного медведя самодовольную глупость, откуда бы она ни проистекала. С одной стороны. Атта Тролль проповедует, как тевтоман:
Сын мой, сын мой, берегись Бауера и Фейербаха!..С другой стороны, Атта Тролль яростно напирает, подобно крайним радикалам, на собственность:
Собственность! Права владенья! Воровство они и ложь!.. Так сплести обман и глупость Человек лишь мог презренный. Собственности не творила Бескарманная природа: Без карманов в наших шубах Мы являемся на свет. Ни один из нас, конечно. Не рождается с мешком На своем природном меже. Чтоб ворованное прятать. Только человек бесшерстный. Что сумел чужою шерстью Прикрывать себя, сумел И карман себе устроить.Существующие в характере Атты Тролля противоречия должны быть объяснены тем, что фигура Атты Тролля - собирательная. В этом образе Гейне слил отрицательные черты своих врагов справа и слева.
Что же противопоставляет Гейне Атте Троллю и его тупой семье? Каковы его положительные идеалы, которые он выдвигает в противовес принципам тех мелкобуржуазных и националистических элементов немецкого общества, против которых направлена сатира Гейне?
В соответствии с обращением к старым романтическим идеалам Гейне опять выдвигает идею свободной творческой индивидуальности. Он пишет «последнюю, быть может, песнь свободную, лесную, романтизма». Он боится, что этой песне суждено замолкнуть в боевом пожаре дня, ему кажется, что поэма о танцующем медведе совершенно «надпартийна», что она представляет собою свободную игру фантазии:
Летней ночи сон! Бесцельна Песнь моя и фантастична, Как любовь, как жизнь бесцельна. Как творенье и творец! Лишь собою вдохновенный, То несется, то летает В царстве вымыслов чудесных Мой возлюбленный Пегас. Не полезный он, не кроткий Водовоз гражданских чувств И не конь борьбы партийной С патетическим копытом. Нет, он золотом подкован, Мой крылатый белый конь, Удила его жемчужины, Я их весело бросаю.В причудливое царство несет крылатый конь поэзии. Гейне раскрывает старые сундуки со скрипящими заржавленными замками и вынимает оттуда, чтобы пленить читателя, великолепную, хоть и тронутую молью бутафорию романтики.
Здесь встают старые призраки Роланда, умирающего в долине Ронсеваля, трубящего в рог Олифанта, Иродиалы, несущей окровавленную голову в руках, богини Дианы, волшебницы Абунды. Здесь изображена дикая охота в Пиренеях, погоня за медведями, предпринятая Гейне и его проводником, - и все это перемешано с полемическими выпадами против швабских поэтов, «истинно немецких» патриотов типа Масмана.
Поистине хаотичность «Атты Тролля» вполне оправдана подзаголовком «Сон в летнюю ночь», где на ряду с благовестом часовни звучит звон погремушек шутовского колпака:
Это мудрое безумье! Обезумевшая мудрость! Вздох предсмертный, так внезапно Превращающийся в хохот!..Не даром критики любят сравнивать эту сатиру Гейне с большими фантастическими комедиями Аристофана, а Брандес прямо утверждает, что со времен классической древности не рождалось еще поэта, обладавшего более сходным умом с Аристофаном, чем Гейне. «Глубина бесстыдства и полет лирики» - вот основные сходства сатирической поэзии Гейне и Аристофана, по мнению Брандеса.»
Действительно, силою своей фантазии Гейне, подобно Аристофану, выворачивает мир наизнанку, смешивает границы логичного с нелогичным. Гейне пользуется романтикой как оружием, но это не мешает ему сокрушать эту романтику, взрывать ее изнутри. Поэтому удары, нанесенные Аттой Троллем достались и немецкому либерализму, и мелкобуржуазному радикализму, и «политической поэзии», и тевтонствующей глупости - но заодно и романтике.
Когда Атта Тролль убит, на его памятнике Гейне делает следующую надпись:
Тролль, медведь тенденциозный, Верующий, нежный муж, Соблазненный духом века, Был сначала санкюлотом. Плохо танцевал, но веру В самого себя имел; Иногда вонял изрядно; Не талант - зато характер!В этом собирательном образе отражается вся путаница взглядов и понятий многоголосого немецкого бюргерства, только выходившего на арену политической деятельности. В противоречивости Атты Тролля демонстрируется противоречивость радикалов, двусмысленность их положения в современном им германском обществе.
Франц Меринг справедливо указывает, что Гейне осмеял не те идеи, составляющие драгоценное состояние человечества, за которые Гейне сам боролся и страдал, а то, как грубо, тупо и нелепо эти идеи воспринимались его радикальными современниками. «Он смеется, так сказать, - говорит Меринг, - только над медвежьей шкурой, в которую эти идеи временно наряжены».
В нелепую медвежью шкуру наряжены и полные энтузиазма, но путанные и далеко не конкретные прославления свободы, свойственные политическим лирикам. В сатирическом стихотворении, озаглавленном «Политическому поэту», Гейне объясняет, почему эти туманные произведения имеют успех у радикальной публики: