Чтение онлайн

Безусловно, количество пленных и трофеев могло бы быть гораздо больше — вся австрийская артиллерия, почти триста орудий, и все неприятельские штабы остались без прикрытия после разгрома и бегства своей пехоты. Но единственная кавалерийская дивизия 8-й армии не имела приказа преследовать противника. Ее начальник генерал-лейтенант К.К. Маннергейм не рискнул проявить инициативу, запросил разрешения у Каледина и… получил отказ. Тем временем нужное для преследования и окончательного разгрома врага время было безвозвратно упущено.

Последней из всего брусиловского фронта, 24 мая, перешла в атаку 7-я армия Д.Г. Щербачева. Ему противостоял наиболее сильный противник — Южная германская армия, имевшая более чем двойное превосходство в артиллерии. Позиции этой армии у Язловца сами немцы считали настолько неприступными, что демонстрировали их модели на выставках в Берлине и Вене. Но эти позиции были прорваны 3-й Туркестанской стрелковой дивизией генерал-лейтенанта А.И. Тумского в первый же день наступления. Форсировав реку Стрыпу, все три корпуса 7-й армии обрушились на неприятеля. В преследовании разгромленных австро-венгров особенно отличились кавалеристы 9-го уланского Бугского и 9-го драгунского Казанского полков (командующий первым полком генерал-майор Виктор Захарович Савельев в сентябре 1916 года был удостоен ордена Святого Георгия 3-й степени, а командир второго, полковник Павел Петрович Лосьев, в ноябре 1916-го получил Георгиевское оружие, а в январе 1917 года — орден Святого Георгия 4-й степени).

Конец мая — начало июня прошли для 7-й армии в тяжелых боях с отчаянно пытавшимися восстановить исходное положение на фронте австро-германскими войсками. Всего 24 мая — 4 июня армия Щербачева взяла в плен 900 офицеров, 37 тысяч солдат, 41 орудие, 25 минометов и 180 пулеметов.

Итак, большой успех в первые же дни операции сопутствовал всем четырем армиям Юго-Западного фронта. Случилось то, чего еще не добивалась в Первой мировой войне ни одна из воюющих сторон — прорыв сильно укрепленной оборонительной линии противника, причем сразу в нескольких местах. Ошеломленные и деморализованные вражеские войска отходили по всему фронту, 4-я и 7-я австро-венгерские армии были полностью разгромлены, 1-я и 2-я австро-венгерские и Южная германская понесли огромные потери. К вечеру 1 июня 1916 года только пленными русские войска захватили 150 тысяч человек!..

В эти дни вся Россия, все страны Антанты с надеждой и радостью следили за тем, как стремительно сдвигается на запад линия брусиловского фронта. 25 мая газета «Русское слово» писала: «Наступление генерала Брусилова разразилось как гром среди ясного, — по крайней мере, в германском освещении, — неба австро-германского наступления у Вердена и в Трентино. Тринадцатый штурм Вердена, едва ли не самый упорный из всех бывших доселе и продолжавшийся почти беспрерывно две недели, сразу потух… Австрийское наступление в Трентино также замерло… Как видно из сегодняшнего донесения нашего штаба, за два дня, 22 и 23 мая, нами взято в плен почти 26 000 человек (в том числе 480 офицеров), 27 орудий и более 50 пулеметов… Со времени великой галицийской битвы 1914 года еще ни разу за два дня подряд не было захвачено такого громадного количества пленных». «Русскому слову» вторила газета «Утро России»: «Получены многочисленные телеграммы из разных городов империи о том, что сообщения о новых блестящих победах русского оружия повсеместно вызывают огромный энтузиазм среди местного населения. В церквах совершаются благодарственные молебствия. На улицах и в общественных местах царит ликование. Телеграммы расхватываются у газетчиков в несколько секунд и влекут новый подъем патриотических чувств». В штаб Юго-Западного фронта пришла телеграмма от Николая II: «Передайте моим горячо любимым войскам вверенного Вам фронта, что я слежу за их молодецкими действиями с чувством гордости и удовлетворения, ценю их порыв и выражаю им самую сердечную благодарность». А президент Франции Р. Пуанкаре телеграфировал Николаю II: «Блестящая победа, одержанная Россией, дает совместным операциям, намеченным союзными штабами, мощный толчок к общему успеху… Франция затрепетала от радости при этом счастливом известии, и я прошу Ваше Величество принять за Себя и за Вашу армию мои горячие поздравления». От Пуанкаре Брусилов получил высшую награду Франции — Большой крест Почетного легиона.

Казалось, полная победа над Австро-Венгрией лежит перед войсками Брусилова буквально «на блюдечке». Но, вместо того чтобы немедленно развивать наступление, главком фронта 26 мая отдал приказ «придержать» вырвавшиеся вперед 8-й и 40-й корпуса калединской 8-й армии и «подравнять» по ним остальные. Развивать Луцкий прорыв Брусилов не собирался…

Многие военные историки ставили это в вину полководцу, упрекая его в отсутствии инициативы и суворовской дерзости. «Луцкий прорыв обещал полную и близкую победу, — писал автор «Истории Русской армии» А.А. Керсновский. — Его надлежало немедленно развить — искрошить и сокрушить надломленные неприятельские армии и молниеносным ударом 8-й и 11-й армий от Луцка и Сопанова на Раву-Русскую — во фланг и в тыл всему неприятельскому расположению — вывести из строя потрясенную и заколебавшуюся Австро-Венгрию! Наступил полководческий момент». Действительно, что мешало Брусилову добить ошеломленного прорывом врага?..

Этой помехой оставалась второстепенная задача, которая изначально ставилась Юго-Западному фронту. Казалось, увидев, что на нем обозначился блестящий успех, Ставка должна, обязана была мгновенно переиграть все свои старые планы, передать Западному фронту вспомогательную роль, а Юго-Западному — главную и, усилив его резервами, бросить все силы на скорейший разгром Австро-Венгрии. Но… ничего этого сделано не было. В Ставке по-прежнему упрямо видели главную перспективу летней кампании 1916 года в Белоруссии, а не на Волыни, и с надеждой смотрели на нерешительного и вялого А.Е. Эверта. Правда, 30 мая Брусилов все же получил от М.В. Алексеева директиву, предписывавшую наступать на Раву-Русскую, но при этом роль его фронта оставалась прежней.

«Для того чтоб требовать от армий Юго-Западного фронта производства широких стратегических операций, надо было прежде всего развязать этим армиям руки, — с горечью констатировал А.А. Керсновский. — Этого Алексеев как раз и не догадался сделать. Директива 30 мая отнюдь не отменяла предыдущие. Главный удар… оставлялся за армиями Западного фронта, и в этом случае Юго-Западному фронту невозможно было задаваться самостоятельной широкой операцией, для которой к тому же не было предоставлено необходимых средств».

Если до 31 мая Ставка еще могла питать какие-то иллюзии по поводу Западного фронта, то этот день, казалось, должен был их развеять. Предпринятое силами Гренадерского корпуса наступление Западного фронта на Столовичи закончилось провалом и стало своего рода прологом грядущего неудачного сражения. Но даже после этого фиаско Эверта Брусилов должен был всего лишь помогать ему, не более того. Резкое недовольство главкома Юго-Западного фронта вызвала полученная из Ставки информация о том, что Эверт перенес дату начала своего наступления на 5 июня, а затем вообще переориентировал свой фронт с Вильно на Барановичи, сдвинув начало атаки еще на две недели. Брусилов вполне справедливо опасался того, что наступление Юго-Западного фронта, не поддержанное соседями, просто захлебнется. Как вспоминал Брусилов: «Я просил доложить государю мою настоятельную просьбу, чтобы был дан приказ Эверту атаковать теперь же и на издавна подготовленном участке. Алексеев мне возразил: “Изменить решения государя императора уже нельзя” — и добавил, что Эверту дан срок атаковать противника у Барановичей не позже 20 июня. “Зато, — сказал Алексеев, — мы вам пришлем в подкрепление два корпуса”. Я закончил нашу беседу заявлением, что такая запоздалая атака мне не поможет, а Западный фронт опять потерпит неудачу по недостатку времени для подготовки удара и что если бы я вперед знал, что это так и будет, то наотрез отказался бы от атаки в одиночку. Что касается получения двух корпусов в подкрепление, то по нашим железным дорогам их будут везти бесконечно и нарушат подвоз продовольствия, пополнений и огнестрельных припасов моим армиям; кроме того, два корпуса, во всяком случае, не могут заменить атак Эверта и Куропаткина. За это время противник по своей железнодорожной сети и со своим многомиллионным подвижным составом по внутренним линиям может подвезти против меня целых десять корпусов, а не два.

Я хорошо понимал, что царь тут ни при чем, так как в военном деле его можно считать младенцем, и что весь вопрос состоит в том, что Алексеев, хотя отлично понимает, каково положение дел и преступность действий Эверта и Куропаткина, но, как бывший их подчиненный во время японской войны, всемерно старается прикрыть их бездействие и скрепя сердце соглашается с их представлениями».

Позже командующий 4-й армией Западного фронта генерал от инфантерии А.Ф. Рагоза рассказал Брусилову о мотивах такого поведения Эверта: «По его убеждению, громадные успехи, которые сразу одержали мои армии, необыкновенно волновали Эверта, и ему кажется, что Эверт боялся, как бы в случае неуспеха он как военачальник не скомпрометировал себя, и полагал, что в таком случае вернее воздержаться от боевых действий, дабы не восстановить против себя общественного мнения. Впоследствии до меня дошли сплетни, будто Эверт однажды сказал: “С какой стати я буду работать во славу Брусилова”… Будь другой верховный главнокомандующий — за подобную нерешительность Эверт был бы немедленно смещен и соответствующим образом заменен, Куропаткин же ни в каком случае в действующей армии никакой должности не получил бы. Но при том режиме, который существовал в то время, в армии безнаказанность была полная, и оба продолжали оставаться излюбленными военачальниками Ставки».

Брусилову, правда, удалось убедить М.В. Алексеева передать в состав Юго-Западного фронта бездействовавшую в Белоруссии 3-ю армию генерала от инфантерии Л.В. Леша (это произошло 10 июня), но при этом Эверт… вывел из состава этой армии четыре корпуса из пяти. В итоге Брусилову пришлось фактически создавать для себя новую 3-ю армию, добавив к ее «исконному» 31-му корпусу 46-й армейский и 4-й кавалерийский.

Между тем австро-венгры и немцы спешно латали образовавшуюся под Луцком гигантскую брешь. Из Франции на Волынь были быстро переброшены восемь германских дивизий, еще восемь находились в пути, и еще восемь дивизий австро-венгры снимали с итальянского фронта. Король Италии мог вздохнуть с облегчением — его вооруженные силы получали передышку, а участь русского фронта его нисколько не волновала… Уже 2 июня свежие австро-германские войска атаковали русскую 8-ю армию у Киселина, надеясь отбросить ее на исходные позиции. Командующий армией А.М. Каледин пал духом, ему уже казалось, что его войска обречены. Но по приказу Брусилова 8-я армия была усилена 1-м и 23-м корпусами, и к 10 июня все попытки противника свести результаты Луцкого прорыва на нет оказались проваленными. Потери русских войск превысили 40 тысяч человек убитыми и ранеными и 11 587 пленными, потери австро-германцев — около 35 тысяч человек убитыми и ранеными и 6750 пленными.

Между тем другие армии Юго-Западного фронта продолжали развивать наступление. 11-я армия В.В. Сахарова захватила Радзивиллов, Почаев и Берестечко. Главным героем Берестечского боя стала 101-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта Константина Лукича Гильчевского, а в ней — 404-й пехотный Камышинский полк, которым командовал 58-летний ветеран Русско-турецкой и Русско-японской войн, кавалер Анненского и Георгиевского оружия полковник Петр Яковлевич Татаров. Во время форсирования реки Пляшев-ки Татаров был поражен пулей в сердце. В последний миг он успел крикнуть: «Умираю! Камышинцы, вперед!» Яростным штыковым ударом Камышинский полк буквально отшвырнул три австрийских полка и ворвался в Берестечко, захватив 75 офицеров, 3164 солдата, 3 пушки и 8 пулеметов. За свой подвиг полковник П.Я. Татаров посмертно был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени и произведен в генерал-майоры…