Чтение онлайн

— Если бы так случилось, я не отказался бы от такого предложения, — сказал Корнилов. — Я всегда считал, что страну может спасти только твердая власть. Но прошу вас передать Керенскому, что участие в управлении страной его и Савинкова я считаю безусловно необходимым.

Тем диалог и закончился. Как видим, ничего заговорщического в его содержании не было — речь шла исключительно о том, как бы спасти Временное правительство и страну путем санкционированной этим самым правительством диктатуры, которая, как мы уже видели выше, предполагалась отнюдь не личной, а коллективной, в виде Совета народной обороны.

А дальше начался почти криминальный сюжет. Вернувшись 26 августа в Петроград, Львов немедленно направился к Керенскому и сообщил, что Корнилов намеревается… отстранить его, Керенского, от власти и стать диктатором. Керенский вызвал Корнилова к прямому проводу и попросил подтвердить верность сказанных им Львову слов (не уточняя при этом, каких именно). Не ожидавший никакого подвоха Корнилов подтвердил, что сказанные им Львову слова верны, после чего Керенский немедленно собрал срочное заседание Временного правительства, объявил действия Корнилова военным мятежом, Львова арестовал как его посланца (!), приказал задержать 3-й кавалерийский корпус на подступах к Петрограду и потребовал у правительства диктаторских полномочий, которые ему были тут же предоставлены. 27 августа о Корниловском мятеже узнала вся Россия. На следующий день Лавр Георгиевич был отчислен от должности с преданием суду за мятеж. После того как Верховным главнокомандующим отказались стать генералы В.Н. Клембовский и А.С. Лукомский, 1 сентября 1917 года эту должность занял сам Керенский…

Реакцию честного и прямодушного Корнилова на все это можно только вообразить. Он ведь считал, что действует заодно с Керенским, и 3-й конный корпус двигался к столице с его ведома и одобрения!.. А тут — абсолютно необъяснимое поведение премьера. Шокированный происшедшим, Лавр Георгиевич отказался покидать свой пост и 28—31 августа обратился из Могилёва с рядом воззваний к армии: «Вынужденный выступить открыто — я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное Правительство, под давлением большевицкого большинства Советов, действует в полном согласии с планами Германского генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает Армию и потрясает страну изнутри…» Но даже в этих пропитанных чувствами оскорбленного человека воззваниях, сжигавших мосты между Корниловым и Временным правительством и явно составленных наспех (так, слова «…вынужденный выступить открыто» давали повод думать, что какой-то тайный заговор в Ставке действительно был), содержались призывы к власти одуматься и создать Совет народной обороны.

Воззвания поддержали несколько военачальников — начальник штаба Верховного главнокомандующего А.С. Лукомский, главком Юго-Западного фронта А.И. Деникин, его начальник штаба С.Л. Марков, командующий Особой армией И. Г Эрдели. Вообще говоря, в той или иной степени Корнилова поддержали (хотя бы морально) все главнокомандующие русскими фронтами (за исключением главкома Кавказского фронта М.А. Пржевальского). Горячо приветствовало выступление Корнилова и обожавшее его фронтовое офицерство. Могилёв и десятиверстная зона вокруг него были объявлены Корниловым на осадном положении.

Однако реальных сил в распоряжении Верховного главнокомандующего не было. Две дивизии 3-го кавкорпуса, двигавшиеся на Петроград, «мятежными» считаться не могли по той простой причине, что были выдвинуты в столицу не для борьбы с Керенским, а для его поддержки и наведения порядка в столице, еще до провокации. Тем более что в этих войсках быстро начались беспорядки, а генерал Крымов, обманом завлеченный Керенским в Петроград, покончил с собой. Верные же Корнилову ударные части — своего рода ядро новой русской армии в его понимании — были слишком немногочисленны и разбросаны по разным фронтам. В распоряжении самого Главковерха, в Могилёве, дислоцировались только Корниловский ударный полк, 1-й ударный революционный полк, Текинский конный полк и Отдельный батальон обороны Ставки, который после «мятежа» оказался целиком на стороне Временного правительства.

План Керенского блестяще сработал — русское общество удалось-таки натравить на армию. Выдуманная им «корниловщина» оказалась тем самым жупелом, которого подсознательно страстно желали все русские «демократические» силы — от большевиков до эсеров, от националистов до интернационалистов, от беспартийных солдат до честолюбивых прапорщиков, мечтающих командовать корпусами. В стране были амнистированы немногочисленные еще не выпущенные из тюрем большевики, за правительственный счет спешно вооружались отряды Красной гвардии, которые только в Петрограде через три дня составили не меньше 25 тысяч человек. Воспрянули притихшие было комитеты, создавались новые, носившие пышные названия «спасения Родины и Свободы». Россию захлестнула настоящая волна истерии: «Защитим завоевания революции! Не дадим новому Бонапарту Корнилову прорваться к власти!» В Орше спешно формировался антикорниловский отряд под командованием полковника Короткова, куда стекались добровольцы из Орши, Витебска, Смоленска, желавшие «защищать революцию». Набралось 3 тысячи штыков и 800 сабель при трех батареях артиллерии и 30 пулеметах.

Но на деле «защита революции», как и планировал Керенский, вылилась в очередные массовые расправы над офицерами. Термин «корниловец» теперь применялся ко всем неугодным — главным образом к тем, кто, ссылаясь на приказы 7—12 июля, требовал дисциплины на фронте и к бойцам ударных частей. Достаточно было солдатского доноса с обвинением в «контрреволюционности», чтобы офицера или генерала отстранили от должности. Тех, кто отказывался дать подписку в том, что не поддерживает Корнилова, просто убивали. Так 29 августа погибли генералы Орановский, Гиршфельд, Васильев, Степанов, Максимович, полковники Дунин и Карпович, подполковники Бородин и Кирениус, на флоте — лейтенант Тизенко и мичманы Михайлов, Кондратьев и Кандыба. С расправами «снизу» смыкалась расправа «сверху», особенно пострадал после «мятежа» Юго-Западный фронт, который возглавляли «идейные корниловцы» — А.И. Деникин и С.Л. Марков.

«Разгром» талантливо срежиссированной Керенским «корниловщины» (оба эти слова можно употреблять только в кавычках) привел к положению, которое образно описал генерал Н.Н. Головин: «Произошел окончательный разрыв между двумя лагерями: офицерским и солдатским. При этом разрыв этот доходит до крайности: оба лагеря становятся по отношению друг к другу вражескими». И солдаты, и офицеры утратили всякую веру во Временное правительство, хотя мотивы у них были, понятно, разными. Солдаты ненавидели правительство, которое продолжало окончательно осточертевшую войну, офицерство же после расправы над Корниловым поняло, что оно фактически брошено на произвол судьбы и ждать помощи от государства не стоит.

Политическая ситуация в стране, вроде бы разрядившись, на самом деле накалилась до предела. Временное правительство, в сущности, стало фикцией, на него уже просто не обращали внимания. Еще раз напомним, что А.Ф. Керенский, неизменно укреплявший свое положение во власти начиная с марта (сначала министр юстиции, затем военный и морской министр, премьер-министр, с 1 сентября — премьер-министр с диктаторскими полномочиями), «играл» в одной команде с большевиками, которым он должен был передать власть. И то, что идея государственного переворота буквально витала в воздухе, неудивительно. К этому перевороту Россию подводила вся логика событий лета—осени 1917-го…

История не знает сослагательного наклонения, но сегодня мы не можем не задаваться вопросом: а что бы было со страной, если бы задуманные Корниловым реформы удались?.. На этот вопрос попытался ответить в своей «Истории Русской армии» А.А. Керсновский: «Выступление Корнилова было последней попыткой предотвратить крушение великой страны. Удайся оно, Россию, конечно, ожидали бы еще потрясения. Прежде всего немцы попытались бы утвердить своего Ленина штыками, и нашим не окрепшим еще армиям пришлось бы в сентябре—октябре выдержать жестокий натиск и отступить вглубь страны. Затем надо было считаться с тем, что за шесть месяцев керенщины анархия успела беспрепятственно пустить глубокие корни в народную толщу При всех своих достоинствах героя Корнилов не был государственным человеком и правителем. Его убогое окружение было только немногим выше Временного правительства. Выздоровление России было бы долгим и тяжелым. Но она осталась бы Россией…

Оставшись в Могилёве и не возглавив лично шедшие на Петроград войска, Корнилов совершил роковую ошибку. Некоторым оправданием для него была полная неожиданность провокации. Пассивность Верховного предрешила неудачу спасительной контрреволюции…

Трагически сложившаяся обстановка потребовала от главы Временного правительства выбора между Корниловым и Лениным. И Керенский выбрал Ленина… Корнилов говорил на непонятном Керенскому языке. Казак по происхождению, военный по призванию, государственник по воззрению, он был ему трижды непонятен, трижды неприятен, трижды чужд, тогда как Ленин был своим. Конечно, Керенский не одобрял Ленина, возмущался его “аморальностью”, негодовал на братоубийственную проповедь марксистского изувера. Но это были только частности. И тот, и другой поклонялись революции. Один воскуривал ей фимиам, другой приносил ей кровавые жертвы. И Ленин, и Керенский говорили на одном и том же языке. Разница была лишь в акценте.