Чтение онлайн

— Если что вне всякого сомнения, — говорила она, — так это то, что при каком угодно исходе боя неизвестно, что будет делать моя госпожа. Что касается трибуна, то он соскочит со своей повозки, когда только ей вздумается, для того чтобы целовать след ее ног. Но если, к несчастию, он нанесет хотя малейшую царапину этому юноше-красавцу, так уж придется ему бросить всякую надежду когда-нибудь ступить на порог нашей двери. Много раз бегала я по всему городу за этим молодцом, чтобы привести его к нам. А это много значит для раба и варвара, если ему оказывает благоволение самая гордая патрицианка Рима. Глядите, как она теперь смотрит на него перед началом боя.

Каждое из этих слов глубоко ранило сердце Мариамны, и она подняла голову с целью бросить на бретонца страстный взор, протестовавший против только что услышанной ею клеветы.

То, что она теперь увидела, изгнало из ее сердца все иные чувства, кроме напряженных чувств ужаса и неизвестности.

Зорко глядя на своего противника, Эска шаг за шагом выступал вперед, как готовый ринуться тигр. Закрывая низ своего лица и большую часть тела щитом и держа в вытянутой руке короткий меч с грозным лезвием, он сделался как будто меньше ростом, и его мускулы, казалось, готовы были вытянуться с быстротой молнии, как только представится случай. Он ясно сознавал, что одно ложное движение могло быть для него роковым, и вся трудность для него состояла в том, чтобы приблизиться к своему противнику, который не преминул бы бросить ужасную сетку, как только ему позволило бы расстояние. Что касается Плацида, то он был совершенно неподвижен. Его взгляд был проницательнее, чем обыкновенно, а искусная рука сумела бы развернуть сетку в нужный момент, когда ее действие было бы неотразимым. Он стоял все в той же наклонной позе, выставив правую ногу вперед, с трезубцем в левой руке; правая рука его была обернута собранными складками сетки, свешивавшейся на его туловище и покрывавшей весь левый бок и плечо. Сначала он попытался было расстроить благоразумную позицию своего врага посредством шутки и презрительной усмешки, но напрасно. С другой стороны, хотя Эска и сделал один маневр с тем же намерением, однако поза Плацида оставалась неподвижной. И бретонец продолжал приближаться, как змея, с возрастающей осторожностью.

На волосок от роковой дистанции Эска снова остановился. В продолжение нескольких секунд бойцы оставались в этом положении, и сто тысяч зрителей, столпившихся в обширном амфитеатре, удерживая дыхание, следили за ними взглядом, как один человек.

Наконец бретонец начал фальшивую атаку, готовый каждую минуту отскочить назад, заставив врага бесполезно развернуть сетку. Но трибун не был из тех людей, каких легко провести, и единственным результатом вылазки было то, что, не показывая вида, он приблизился к своему Противнику на расстояние руки. На этот раз бретонец ринулся, но без всякой хитрости. Все в нем вдруг пришло в движение — ноги, руки, глаза, — и это произошло так быстро, что сетка трибуна пролетела над головой нападающего, а Плацид избежал смертельного удара только благодаря тому, что с быстротой кошки отскочил в сторону. Затем, обернувшись назад, он бросился бежать через арену, поднимая свою сеть и расправляя для нового боя.

— Трус! — стиснув зубы, прошептала Валерия.

Мариамна снова ожила. Грудь ее заволновалась, и взор заблестел, как будто Эска уже был победителем.

Однако и ее радость была слишком поспешна, и презрение Валерии незаслуженно. Хотя Плацид и бежал от своего противника, однако он был столь же спокоен и отважен в эту минуту, как и тогда, когда входил на арену. Его ухо и глаз подстерегали малейшее ложное движение врага, и, не добежав еще до половины ристалища, он расправил и сложил свою сеть еще раз для смертельного удара.

Помимо всего, трибун славился своей быстротой в беге. На это-то качество он и полагался всего более, вступая в битву, казавшуюся сначала столь неравной. По огромной силе своего противника он заключил, что тот должен обладать меньшей подвижностью, упуская из внимания, что юность Эски была посвящена ежедневной охоте среди гор и лесов Бретани. Ноги, преследовавшие его, много раз загоняли дикую козу среди утесов.

Борцы быстро бегут все дальше и дальше, к великой радости массы, до безумия любившей этот вид борьбы ввиду его интереса. Несмотря на быстроту бега трибуна, его противник берет перевес, и, когда рециарий достигает того места, где находится Мариамна, Эску отделяет от врага только несколько шагов. Он поднимает руку для удара, когда вдруг раздирающий душу крик оглашает амфитеатр, заставив затрепетать Вителлия на его троне. Бесполезное оружие скользит из рук бретонца, падающего лицом на песок и несколько раз подвинувшегося вперед от быстроты разбега.

Теперь раб погиб. Как только он упал, сетка распростерлась над ним, безнадежно запутывая его в своих складках. С бледным как мрамор лицом Мариамна смотрит на жертву обезумевшим взглядом. Валерия вдруг поднимается, на мгновение позабыв, где она находится.

Плацид подбегает к сраженному врагу с поднятым трезубцем и более презрительной, чем всегда, улыбкой, застывшей на лице. Подойдя, он видит причину падения раба и мысленно благодарит счастливую случайность, изменившую роли. Кровь течет из раны на ноге Эски. Теперь все вспоминают, что, когда Манлий упал, острие от меча вонзилось под его тяжестью в песок. Когда уносили труп, не заметили оружие, и бретонец, пробегая из всей силы по тому месту, где оно таилось, не только оказался тяжело раненным, но был остановлен и опрокинут на землю этой непредвиденной западней.

Все эти соображения с быстротой молнии пробежали в уме победителя в ту минуту, когда он, стоя над трупом и готовясь нанести удар, который покончил бы все расчеты, поднял глаза на Валерию, ожидая от нее рокового знака.

Обезумевшая от ярости и ревности, потерявшаяся и расстроенная, не сознавая, что она делает, патрицианка готова была дать этот знак, когда Лициний схватил ее руку и опустил ее вниз. Затем, поддерживаемый своими друзьями и клиентами, он настойчиво потребовал пощады. Быстрота и отвага побежденного, вместе с видимой причиной его поражения, тронули огромное большинство зрителей. Такое множество рук с опущенным пальцем указывало на землю, что трибуну не оставалось ничего более, как отказаться от своего жестокого намерения. Тогда он протянул свое оружие появившемуся на арене рабу и, взяв свой плащ из рук другого, грациозно приветствовал толпу и презрительно удалился от своего поверженного врага.

В ожидании немедленной смерти Эска поднял глаза на Мариамну, но несчастная девушка уже ничего не видела с момента падения своего возлюбленного. Что в последний раз поразило ее взоры, это облако пыли, спутанная масса складок сети и ужасный вид руки, поднятой для удара. Затем барьеры и арена, возбужденные лица и белые туники, амфитеатр, колонны, песок и небо — все это начало кружиться до той поры, пока не покрылось мраком. В эту же минуту она в глубоком обмороке упала на руки своего дяди.

Эска был ранен, побежден, отнят от своего доброго господина, более чем когда-либо далек от свободы, и теперь судьба его была поистине достойна жалости. Трибун, согласно условиям спора, имевший право на жизнь и личность своего противника, не был человеком, способным упустить случай выказать свое великодушие. Обладая бретонцем, он надеялся теперь найти в нем орудие, полезное для выполнения того дела, которое очаровательный образ Валерии делал с каждый днем увлекательнее. Он видел в нем помощника, благодаря которому ему можно было бы при случае заслужить благоволение той единственной женщины, какая когда-либо овладевала этим человеком с несговорчивым характером и эгоистическим сердцем. Но, в силу этого, он вовсе не чувствовал большого расположения к своему пленнику и ничего не сделал для улучшения его рабского положения. Хотя вследствие своей раны Эска не мог вести тяжелых работ, он все же должен был принимать участие в домашней службе, как бы унизительна она ни была. Настоящее его положение действительно было далеко не то, какое он занимал, радостно и чистосердечно служа Лицинию, и эта горестная перемена была для него слишком чувствительна.

Подвергаясь сарказмам и оскорблениям, вынося дурное обращение и постоянные неприятности, благородный варвар не перенес бы испытания, если бы ему не вспоминались некоторые речи об истине, на которые так часто напирал Калхас и которые благодаря Мариамне, казалось, получили полную достоверность. Эти речи вселяли надежду и утешение в самых жестоких бедствиях, какие только могли бы встретиться в жизни, и Эска продолжал страдать безмолвно и довольно терпеливо, хотя, быть может, чувствуя, что в нем пылает огонь, более сильный, чем хотелось бы его почтенному ментору, — огонь, искавший только случая, чтобы извергнуть пламя, тем более опасное, чем оно дольше сдерживалось.

Со злым удовольствием, присущим его характеру, Плацид возложил на бретонца много домашних обязанностей, приближавших раба к его личности. Тщеславие трибуна находило удовлетворение в том, чтобы постоянно видеть перед глазами атлетические формы, победой над которыми он так гордился, и Плацид был в восторге от того, что его друзья, сотрапезники и клиенты вынуждены были, таким образом, говорить о его последнем бое, вызвавшем немало сплетен в высшем римском обществе. Благодаря этой близости случилось, что однажды Эска, приготовлявший ванну своему господину, с трепетом услышал имя, все еще близкое его сердцу, осторожно и таинственно произнесенное самим трибуном, который в боковом помещении имел важное совещание с учителем бойцов Гиппием и двумя отпущенниками — Дамазиппом и Оарзесом. Все четверо, видимо, были заинтересованы предметом спора и, считая себя сокрытыми от нескромных ушей, оживленно разговаривали между собой, хотя и более тихим голосом, чем обыкновенно.