Чтение онлайн

Тит отступил к селению, лежавшему на некотором расстоянии, вероятно с целью добыть подножный корм скоту, а Иоанн, в сопровождении своих людей и множества женщин и детей, которых он скоро покинул, выбрался ночью из города и спасся в Иерусалиме.

После такого доказательства своей недобросовестности Иоанну Гишале уже не приходилось чего-нибудь ждать от милосердия римского полководца, и о нем, как и о многих других осажденных, можно было сказать, что он бился с веревкой на шее.

Внутри города шла ожесточенная борьба между зилотами, предводительствуемыми Элеазаром, и на все готовой партией, стоявшей на стороне Иоанна и обозначаемой многими оскорбительными прозвищами, из которых название «грабители» было еще наиболее мягким. Мирная партия, неспособная бороться с двумя остальными, с беспокойством ожидала того момента, когда в город войдут римские орлы, и добрая часть ее наиболее богатых членов перешла бы к врагу, как только это было бы возможно. А между тем римляне деятельно продолжали осаду. Их армия в это время состояла из лучших легионов Веспасиана, лично ведомых его сыном. Опытные, искусные, отлично дисциплинированные, ранее доказавшие свою храбрость, эти легионы — медленно, но верно — стекались к осужденному городу, замышляя решительное нападение. Уже вторая стена была взята, затем отбита в неистовой битве осажденными и снова перешла во власть легионов, взявших ее приступом. Голод своей бесчеловечной рукой ослаблял самые сильные руки и леденил самые отважные сердца в городе. Наступал час, когда нужно было забыть личный интерес, дух партийности, фанатизм, — все, кроме иудейской народности и того, что враг стоял при дверях.

Элеазар решил добиться верховной власти. В подобном критическом положении нельзя было надеяться на успешное сопротивление при разделении власти. Иоанн Гишала должен был потерять свою власть, чего бы это ни стоило и к каким бы средствам ни пришлось для этого прибегнуть. И его беззастенчивый соперник, отложив в сторону честь, прямодушие и все иные соображения, кроме мысли о спасении своей страны, приступил к выполнению своих планов.

Под благовидным предлогом примирения и, следовательно, слияния двух грозных армий в общих интересах, он предложил сойтись с Иоанном на совещание во внешнем дворе храма, где в присутствии старейшин и важнейших лиц города они положили бы конец своим распрям и вступили бы в союз на будущее время. Великий национальный совет, управлявший общественными делами и поочередно подчинявшийся влиянию обоих противников, присутствовал бы при этом свидании. Элеазар думал, что это будет стоить ему большого труда, но в то же время, надеясь на средства убеждения и свои общественные заслуги, рассчитывал добиться какого-нибудь значительного перевеса над своим врагом, прежде чем они разойдутся.

Он явился на место собрания в блестящем вооружении, но в сопровождении небольшой толпы единомышленников, одетых в длинные дорогие одежды, как бы стараясь внушить доверие своему врагу. Правда, зоркий глаз и чуткое ухо время от времени могли бы расслышать бряцание стали под их полотняными плащами, столь невинными с виду, притом же его единомышленники, хотя их было и немного, были люди испытанной силы и верности. Кроме того, толпа воинов, собравшихся вне двора, по-видимому, для того, чтобы в качестве любителей присутствовать при собрании, очевидно принадлежала к сторонникам зилотов. А между тем Элеазар действовал так искусно, что, предохранив себя от всякой случайности, в то же время должен был представляться совету скорее просителем, взывающим к правосудию, чем начальником, предлагающим условия. Он остановился на самом конце двора и после почтительного приветствия старейшин, так сказать, отошел на задний план, с видом смирения, несколько не соответствовавшим его воинственной внешности.

Наоборот, соперник его, сторонники которого сплошь заняли храмовый вход, откуда он вошел, выступил на середину двора с гордой и вызывающей осанкой, едва удостаивая получаемые приветствия и бросая время от времени взгляд на своих единомышленников с пренебрежительной улыбкой, выражавшей глубокое презрение к собранию.

Это был человек, который, несмотря на то, что едва лишь вышел из периода юности, носил на своем лице следы порочной и беспорядочной жизни. Лицо его было красно и вздуто вследствие неумеренности, и глубокие линии около рта, только наполовину прикрытого длинными усами и бородой, свидетельствовали о бурных страстях, удовлетворяемых до излишества. Высокий рост и крепко сложенный корпус оттеняли великолепие его одежды и вооружения, а во взгляде его светился блеск отваги и вызов, обещавший горе врагу. Но, несмотря на свою смелую осанку, он выглядел скорее разбойником, чем солдатом, и его порывистые, грубые жесты составляли невыгодный контраст со спокойствием и хладнокровием его соперника.

Как бы испросив позволение сената другим почтительным поклоном, этот последний смело выступил на середину двора навстречу врагу. Иоанн заметно изменился в лице, и рука его легла на висевший у пояса кинжал. Казалось, он ждал измены, к которой чувствовал себя способным, но Элеазар, остановившись на некотором расстоянии, посмотрел ему прямо в лицо и протянул руку в знак дружбы и примирения. Шепот одобрения послышался в рядах сената, но этот шепот только удвоил нерешительность Иоанна относительно того, какого поведения ему нужно держаться. Впрочем, после минутного колебания он, хотя и насильно и с недовольством, в свой черед протянул ему руку.

Действие Элеазара, по-видимому, чистосердечное и неожиданное для него самого, было, однако же, следствием расчета. Он произвел на сенат желаемое впечатление и обеспечил себе молчание аудитории, а это, по его мнению, единственно и нужно было для триумфа.

— Мы были врагами, — сказал он, отпуская руку Иоанна и обращаясь к собранию, причем голос его раздался по всему двору и каждое слово долетело до ушей зрителей, находившихся вне. — Мы были явными и ожесточенными врагами, в уверенности, что каждый из нас действовал враждебно интересам своей страны. Но лишения, какие мы вытерпели за одно и то же дело, опасности, каким мы бок о бок подвергались на одних и тех же оплотах, должны убедить нас, что при всем различии наших политических и даже религиозных убеждений у обоих нас одно непреклонное решение: пролить последнюю каплю крови, лишь бы воспрепятствовать осквернению святого города язычниками. В настоящую минуту может быть только одна мысль — Иерусалим осажден, храм в опасности, враг у наших ворот. Я отказываюсь от родового первенства в совете и всюду, кроме опасности. Мой меч и мою жизнь я посвящаю спасению Иудеи! Кто хочет последовать моему примеру?

Шумные восклицания встретили это благородное предложение, и ясно было, что влияние Элеазара от этого возросло. Это был неудобный для Иоанна момент останавливать порыв народного чувства, и он благоразумно решил следовать по течению. Изо всех сил сдерживая свою ярость, он выразил сенату в немногих неуверенных словах свое согласие действовать единодушно со своим соперником, руководствуясь повелениями верховного народного совета. Эта уступка вызвала ропот неодобрения среди его сторонников, большинство которых проникло во двор с неистовыми жестами и дерзкими угрозами.

Элеазар не преминул воспользоваться этим случаем, чтобы сделать еще попытку погубить противника.

— Вот люди, — сказал он, указывая на недовольных и возвышая голос до последней степени, — вот люди, которые лучше бы сделали, если бы увеличили ряды врага, чем рядом с Иудой остались на укреплениях стены Агриппы. Возможно, что они храбры в битве, но их буйная и беспорядочная отвага опаснее для их друзей, чем для врагов. Сам начальник их, хотя и смелый и опытный воин, не может заставить молчать этих мятежников, даже в священном присутствии совета. Их крайности ложатся на него бременем, и достойный полководец-патриот становится козлом отпущения нескольких разбойников, которых невозможно удержать от преступлений. Иоанн Гишала! Сегодня мы обменялись рукопожатием дружбы. Мы — друзья, больше того, теперь мы сделались братьями по оружию. Я, как брат, прошу тебя распустить этих грабителей, этих наемных головорезов, которых наши враги клеймят прозвищем сикариев, и объединиться с твоим народом и домом твоего отца!

Иоанн бросил гневный взгляд на соперника и своих сторонников. Эти последние, нахмурив брови, смотрели на оратора и, казалось, были очень недовольны тем, что их вождь выслушивал без возражений подобное предложение. Стоявшие сзади вынули сабли и подняли их над головами колыхавшейся толпы. На минуту в его голове мелькнула мысль, что сил, находящихся в его распоряжении, было бы достаточно для того, чтобы умертвить всех сторонников враждебной стороны, сенат и всех прочих, но в то же время его быстрый и опытный взгляд заметил, что сообщники Элеазара потихоньку приблизились к своему вождю с самоуверенностью, необычной в невооруженных людях, и в стройном порядке, говорившем о предварительной подготовке. К тому же они обменялись какими-то знаками с толпой, и двор быстро наполнился дожидавшимися вне его людьми.

Он решил некоторое время притворяться и обратился к сенату с гораздо большей почтительностью, чем прежде.

— Взываю к старцам Иудиным, — сказал он, в то же время жестом подавляя возмущение среди своих сторонников. — Я подчиняюсь решению национального совета. Время ли теперь сокращать число наших войск? Неужели нужно избрать настоящий случай, чтобы распустить корпус дисциплинированных солдат и переполнить город массой людей, с саблей в руке, оскорбленных и дышащих мщением? Неужели у нас мало бесполезных ртов, которые нужно кормить, и можем ли мы пренебречь хоть одним дротиком для защиты стен? Мой брат, — он с горечью сделал ударение на этом слове и, произнося его, схватил под плащом рукоять своей сабли, — мой брат дает странные советы, но я хочу верить в их искренность. Ведь и я, хотя и не так складно говорю, как он, имею право на то, чтобы меня выслушали. Разве я не оставил в руках врагов родную Гишалу и виноградник отца моего? Разве я не насмеялся над всей римской армией и не одурачил Тита, лишь бы иметь возможность прийти на защиту Иерусалима? Следует ли за это упрекать меня сегодня, как ребенка, или обвинять в измене? Судите меня по моим делам. Я еще сегодня утром был на городских стенах и не видел там моего брата. Враги приготовились к приступу. Снаряд, который они называют «победой», подвинулся еще на сто локтей. В то время как мы здесь разглагольствуем, орлы приближаются… Идем, идем к укреплениям, говорю я вам. Пусть всякий считающий себя иудеем идет туда, будь он священник или левит, фарисей или саддукей, зилот или ессей. И вы увидите, так же ли отважно врежется Иоанн со своими сикариями в ряды врага, как мой брат Элеазар со своими храбрыми солдатами?

С этими словами, не обращая внимания на тех, в присутствии кого он стоял, Иоанн вытащил саблю и стал во главе своих сторонников, тотчас же потребовавших громкими криками, чтобы он вел их на укрепления. С быстротой пожара энтузиазм сообщился и самому совету. Воодушевление не миновало и друзей Элеазара, и вся масса вышла из храма, выстроилась на улицах и шумно потекла к стенам.

Все, что Иоанн говорил совету, было вполне справедливо. Римляне, уже разрушившие наружную стену и значительную часть пригородов, теперь вторично завладели второй стеной и высокой, стоявшей сбоку башней Антонии, которую Иоанн, говоря по справедливости, храбро защищал, отбив ее у осаждающих. С этого-то выгодного пункта и велась теперь отборной римской армией атака, имевшая целью разрушить последние опоры города и окончательно взять его. Когда Элеазар и его соперник приблизились со своими соединенными войсками, они принесли полезное подкрепление защитникам, сильно стесненным врагом, несмотря на упорное сопротивление.