Чтение онлайн

Ногти у губ. Алое на алом. Она смотрит, как пересекаются серый с чёрным. Убийца за работой, в чёрном. Подходит к цели, в сером. Портфель бьёт в бок бедра англичанина. В этот миг мелькает другая рука, сжимающая серебряную молнию… рывок, удар. Трёхкубовый подкожный шприц выпускает своё содержимое в онемевшую ногу. Хейвен переминается. Трёт бедро. Ругательства извиваются на распахнутых губах, направленные в спину пожилого шанхайца в чёрном френче, который идёт, вразвалочку, к дверям. Сталь и стекло. Открываются. Закрываются. Секунды, всего секунды… и он потерялся в толпе.

Очередь движется. Стюардессы в красном. Приклеенные улыбки. В дыхании — запах имбиря. Протянуты наманикюренные руки. Англичанин лезет в пиджак за посадочным талоном, но у него уже кружится голова. Зов, который нельзя пропустить мимо ушей. Расплывается от ноги. Глубоко. Уверенно. Тёплое онемение сосредотачивается в центре лба. По ту сторону глаз. Мир наклоняется. Опрокидывается. Суета. Сильные удары. Белое на белом. Шлепок, когда пол бьёт его наковальней одинаковых, ровных мраморных плит. Тут же над ним склоняются лица. Стационарная орбита озабоченности на куполе собора; далёкие шары света. Он думает, что звёзды, наверно, и вправду сделаны из прессованной стали. Смотрит на губы, произносящие слова. Но ничего не слышит. Мир и всё, что в нём содержится, заключён за стеклянной стеной. Голова падает набок. Ботинки, стулья. Пол. Убегает вдаль, по всему залу отлёта. И всё ближе и ближе, вспарывая эту плоскость, к нему бегут два человека по разные стороны от больничной каталки. Хром. Такой яркий. Такой яркий. Он чувствует, как слюна течёт из угла губ. Бежит по щетине. Пузырящийся поток льётся на шёлковый воротник. Он чувствует, как его поднимают. Подушку подтыкают под голову… она похожа на бетон. На него набрасывают самолётное одеяло, оно весит как каменная плита. Пятно на пятне. Всё отдаляется. Яркий свет. Мягкие края. Всё стачивается об облезлую хромировку. Только когда он ощущает поток мочи, его кишки скручивает настойчивое тепло паники, распространяющее острую вонь, запах его собственного говна… как он понимает. И с этой мыслью к нему приходит крик, но теперь он заперт у него в голове. Его мир, исключительно его. Он никак не может передать информацию за пределы собственной кожи. Мышцы расслабляются, ингибиторы… действуют всё сильнее. Выключатель за выключателем, его тело угасает. И всё время он проигрывает, раз за разом, даже в океанических глубинах первоначальной паники… чёткое движение убийцы. Убийство. Ленивая походка человека в чёрном френче, уходящего к дверям зала отлёта. Он никуда не торопится. Он ни о чём не волнуется.

Профессиональный удар. Немая смерть пришла к нему с такой эффективностью. Можно ей удивляться, даже восторгаться. Острое любопытство ещё не оставило его. Интересно, что они использовали… Смесь № 2? Он бы улыбнулся, если бы мог… иронии этого. Ему впрыснули тот самый коктейль лекарств, который он сам помогал смешивать. Даже когда дыхание становится прерывистым, и он испытывает профессиональную гордость за мягкое воздействие. За холодную и систематическую безжалостность.

Он считает секунды, будто это его личный эксперимент. Секундомер и блокнот в руках.

ТРИ МИНУТЫ ТРИДЦАТЬ ДВЕ СЕКУНДЫ.

Это не Смесь № 2, иначе смерть бы уже завязала свой узел. Убийца, который не убивает? Толчок паники приковывает его к месту. Лекарство должно убивать, но не убивает? Его увозят. Увозят.

Его вывозят из здания терминала. Он ремнями пристёгнут к стальной каталке. На её тонких листах хрома видно вытянутое отражение ясного синего неба.

ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕКУНД.

А теперь осталась одна чистая паника. Безграничная. Бездонная. Наполняет всё, что удерживает его в жизни, и жизнь в нём. Увозят… куда?

— Укажите на него, а потом наблюдайте будто с небес, — сказал товарищ. Да, он был прав, но она всё равно жалеет об этом. Стена стекла. Барбара идёт вдоль, медленно, а внизу хромированную каталку загружают в салон скорой помощи.

В Пекинском Военном Госпитале уже провели тесты на совместимость тканей. Реципиент его почек уже ждёт. Генерал армии. Местный высокопоставленный партийный функционер. Они связаны линией жизни длиной в сто тридцать пять лет. В Медицинском колледже Гуанчжоу Чжуншань лежит человек, которому достанутся роговицы. Бизнесмен из Гонконга со вскрытым бумажником. Доллары льются непрерывным, неослабевающим потоком. Оба пациента настаивали только на одном условии. Почки, роговицы, которые им пересадят, они должны быть свежими. Живыми.

Увозят. Увозят.

— Укажите на него, а потом наблюдайте будто с небес, сказал товарищ. Да, он был прав, но она всё равно жалеет об этом. Этого мало. Что бы с ним не сделали, этого мало.

Глава 45 АЭРОПОРТ ХУНЦЯО, ШАНХАЙ… КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА

Неделю спустя

Десять уборщиков со швабрами в руках одним рядом движутся по полу аэропорта. Проход на восток… проход на запад. Проход на восток… проход на запад. Половина громадного пола затёрта до серого цвета. Половина пола — зеркальное озеро отражений. Лампы дневного света. Табло. Неоновые указатели. Как будто кусок мира ни с того ни с сего вывернули наизнанку.

Так рано… первый утренний рейс. Пассажиры отфильтрованы, освобождены от крутящихся лент с багажом, досмотра таможенников в погонах и островерхих шапках, и паспортного контроля. Все, кроме одного. Час спустя стальные двери разъезжаются в стороны. Появляется человек. Один. Идёт через служащих; свидетельство их работы навсегда отпечаталось на разрешении на перемещение по стране. Чёрные штемпеля на белом. Красные на белом. Зелёные на белом. На миг он останавливается и оборачивается. Аккуратно складывает бумаги и убирает во внутренний карман. Потом он идёт дальше, уже быстрее, пересекает ряд уборщиков под углом в сорок пять градусов. Сходит с сырого участка на сухой. Прямая цепочка следов тянется к дальнему выходу.

Одинокая машина припаркована на подъездной дорожке. Через конденсат, затуманивший лобовое стекло, он сразу узнаёт одинокого пассажира. Узнаёт блок сигарет, толстый и с острыми углами, выпирающий сверху хозяйственной сумки. «Мальборо». Яобань уже нашаривает коробок спичек.

Несколькими рывками опускается окно. Он подталкивает его толстыми пальцами.

Разглядывает лицо прилетевшего. Шрамы вокруг глаз, рта, носа. Правая рука и запястье закатаны в гипс. И его поза… как он двигается. Нашёптывает о тёмных комнатах. Железных кроватях. Дубинках из твёрдой, чёрной резины. И вопросах, всё время в одних и тех же вопросах.

— Бляяяяххххха.

Как вздох.

— …что случилось, Босс, въебались в дверь?

Пиао вытаскивает блок сигарет из сумки и бросает на колени Шишке.

— В кучу дверей. Причём неоднократно.

Целлофан, картон… летят на пол. Спичка… вспыхивает. На кончиках двух сигарет появляются огоньки. Яобань передаёт одну старшему следователю. Некоторое время, не считая секунд… они молчат. Дым вьётся вокруг Пиао плавающим знаком вопроса.

— Куда вас занесло, Босс? Я пытался навести справки, но даже когда предложил пару бутылок японского виски, ни одна сука не распустила язык.

Молчание. Впервые Пиао замечает свободу. Сначала большие вещи, кусками. Холод. Небо. А потом мелочи, крошками. Мусор в канаве. Отрыжку десяти тысяч заводских труб.

— Так где вас носило, Босс?

Пиао глубоко затягивается бычком «Мальборо», задерживает дым. Столько всего задерживает внутри. Лёгкие горят. Он обходит седан спереди. Открывает дверь и забирается внутрь. Прячет боль, насколько может. Всегда прячет боль.

— Хейвен. Ушёл от меня. Я не смог его убить.

— Ну, Босс, кто-то его таки… того…

Яобань хлопает по конверту, лежащему на приборной доске.

— …или это за что-то ещё?

Конверт пахнет правительством. Кабинетами размером с коробку. Выглаженными костюмами поверх несвежего белья. Старший следователь разрывает его. Внутри конверта… вещи ожидаемые, вещи неожиданные. Жизнь, упакованная в манильскую бумагу. Письмо из Даньвэй и Министерства Безопасности, все обвинения против него сняты. Он признан невиновным в убийстве Липинга и председателя Шицюй. Освобождён ото всех обвинений, которые могут возникнуть в результате его расследования убийства восьмерых человек, найденных в Хуанпу, и всех сопутствующих событий. Липкие, сложные, юридические слова, в которых он будет ковыряться, проведёт аутопсию когда-нибудь позже.