Чтение онлайн

В общем, я поспешил на выручку к Пристли, едва завидев, как Фробишер наставляет чубук своей трубки на Сент-Ива. Видите ли, чубук этой трубки каким-то поразительным образом безотказно предрекал новые залпы рассказов о вездесущем буше.

— Банджу-Ванги! — вырвалось у меня. — Господи боже…

Готов признать, попытка вышла не особенно убедительной, но мне требовалось время, чтобы обдумать дальнейшие ходы. К тому же мой возглас прозвучал достаточно громко, чтобы сбить Фробишера со следа.

— Банджу-Ванги! — повернулся я к Пристли. — Вы помните ту орду каннибалов?

Пристли кивнул, но предложенной инициативой не воспользовался: ему хватило и воспоминаний о дожде. Ведь и верно, на всем протяжении наших яванских похождений дождь действительно шел, да какой! Его и дождем-то язык не повернется назвать. С тем же успехом можно обзывать водопад «тощей струйкой» или солнце — «газовым рожком». Муссон, одно слово.

Ни много ни мало два десятка лет тому назад обстоятельства вынудили меня, заодно с Пристли и беднягой Биллом Кракеном, положиться на рукопись доктора Бёрдлипа и отправиться морем на Яву, где нас ждала не то чтобы совсем нежданная встреча с профессором Сент-Ином и Хасбро: те как раз возвратились из крайне опасного и таинственного космического странствия. Угрозу, исходившую от алчных инопланетчиков, как уже сказано, удалось окончательно пресечь, и мы впятером нежданно оказались в глубине кишевших каннибалами джунглей, чтобы затем пробить себе дорогу к Балийскому проливу и добраться до Пенгинумана, где, как мы отчаянно надеялись, еще стоял на якоре голландский сухогруз, готовый отплыть домой в Европу. Всё это время лило как из ведра. Была середина января, самый пик северо-западных муссонов; преследуемые орангутанами и гадюками, мы плелись сквозь джунгли, из последних сил рубили лианы и медленно превращались в двуногие губки.

На берегах реки Ванги мы набрели на стоянку пиватинов — племени низкорослых аборигенов, — которым отдали немалую часть запаса спичек, получив взамен пару длинных узких каноэ. Билл Кракен пожертвовал карманными часами, выручив за них у местного шамана странный бамбуковый зонт с высушенной человеческой головой, болтавшейся на подвязанной к рукояти латунной цепочке. В те дни Кракен, безусловно, уже был не в своем уме, однако покупка своеобразного зонтика отнюдь не явилась проделкой сумасшедшего. В последующие дни водная стихия доставляла ему куда меньше неудобств, чем кому-либо из нас.

Наконец, мы отправились в плаванье вниз по реке Ванги — под серым покровом небес в вышине и под густым пологом зелени самых невероятных оттенков внизу. Река заметно поднялась из-за дождей, и ее усеивали заторы из поваленных деревьев и прочей растительности, валившейся в реку с обоих берегов. Сплавляться на утлых лодчонках в самый разгар ненастья лично мне казалось чуточку outre [30] , как выражаются французы, но Сент-Ив и Пристли сошлись на том, что само плачевное состояние реки послужит усмирению огромных крокодилов, которые при безмятежной погоде имели привычку в поистине устрашающем количестве плескаться на мелководье. Что же до дождя, утюжившего землю с завидным постоянством, то он также был нам полезен, уже с месяц как загнав большинство племен каннибалов на окрестные возвышенности.

Стало быть, мы без остановки гребли и черпали, черпали и гребли… При помощи необычного и отчасти загадочного прибора собственной конструкции Сент-Иву как-то удавалось поддерживать свою трубку зажженной вопреки любым тропическим ливням; я же, несмотря на все муссоны, то и дело содрогался, ожидая, что мне в загривок вот-вот вонзится пущенный из боевой трубки отравленный шип, и с тревогой озирался по сторонам: мне всюду мерещились зубастые пасти голодных крокодилов, их полные злобы глазки навыкате.

К вечеру третьего дня плавания, уже вблизи от морского побережья, мы увидели нечто вроде небольшого размыва, песчаным языком слизнувшего часть речного русла. Берег над ним обратился в пещерку нескольких ярдов глубиной, скрытую от праздного взгляда под бахромою растительности и укутанную тенями нависших над нею акаций и пары невообразимо могучих тиков. К концу недели пещерке грозило неминуемое затопление, но прямо сейчас в ней было сухо, а мы нуждались в пристанище на ночь. Вытащив каноэ на песок, мы привязали их к стволам деревьев, а сами расселись в пещерке, чтобы согреться у радушного, весело трещавшего костра.

Ночь полнилась воплями дикого лесного зверья, рычанием пантер и истошным писком летучих мышей. Не раз и не два на песчаную банку выбирался щелкавший челюстями крокодил, чтобы смерить нас насмешливым взглядом и удалиться восвояси. К вящему изумлению профессора к пещере выбежала и стайка карликовых гиппопотамов; они тоже внимательно оглядели нас, моргая и позевывая, а затем вскарабкались выше и скрылись в подлеске. Свой восторг Сент-Ив объяснил тем, что подобных тварей обыкновенно можно повстречать только в Африке, чем подвиг Пристли поведать нам весьма странную и печальную повесть — историю жизни доктора медицины Игнасио Нарбондо. Этот самый Нарбондо, по-видимому, жил в позапрошлом столетии и имел в Лондоне собственную врачебную практику. В какой-то момент он объявил об открытии несметного количества чудотворных сывороток, одна из которых, говорят, разрешала межвидовое скрещивание самых несообразных животных: свиней с рыбами или птиц с ежами. Вскоре Нарбондо выставили из Англии, объявив вивисектором, хотя тот и клялся в своей безвинности и в действенности своих снадобий. Три года спустя, претерпев те же гонения и в Венеции, упрямый доктор отплыл из Момбасы со стадом карликовых гиппопотамов, вознамерившись переправить их через Индийский океан к Малайскому архипелагу и скрестить с огромными шерстистыми орангутанами, которыми изобилуют тропические леса Борнео.

По уверению Пристли, доктор был одержим идеей причалить однажды к доку в Марселе или в Лондоне, чтобы маршем сойти на берег во главе целой армии несусветных потомков двух наиболее нелепых существ, каких только можно вообразить, попутно вселяя в цивилизованный мир подобие того страха, какой, должно быть, вселял Ганнибал, некогда выскочивший из-за Альп с доброй сотней боевых слонов. Впрочем, с той поры Нарбондо никто не видел. Он бросил якорь в Сурабае и исчез в джунглях со своими питомцами, чтобы, подобно капитану Ингленду на Маврикии, «раствориться» среди туземцев. Сделался ли Нарбондо за пролетевшие с той поры годы легендарным «диким человеком с Борнео», оставалось только гадать. Кто-то уверял, что так и было, но другие рассказывали, будто бы он скончался от тифа в Бомбее. Напичканные его сывороткой гиппопотамы, однако, со временем размножились и неплохо себя чувствуют в пределах небольшой области на востоке Явы.

Такое объяснение присутствию гиппопотамов, кажется, распалило в Сент-Иве извинительное для ученого любопытство. Признаться, он еще битый час расспрашивал Пристли о загадочном докторе Нарбондо, но тот не знал о нем ровным счетом ничего сверх напечатанного в «Сообщении о лондонских безумцах» Эшблесса (в высшей степени несправедливый эпитет — в отношении доктора Нарбондо, во всяком случае) и не мог вспомнить подробностей.

И Сент-Ив, и мы вдвоем с Хасбро уже знали, разумеется, о существовании иного Нарбондо, будучи посвящены в тайну его личности: вопреки подозрениям Фросбиндера, настоящий Игнасио Нарбондо лежал теперь, обращенный в ледяную глыбу, на дне высокогорного озера где-то на севере Скандинавии. Второй же Нарбондо был (и по-прежнему остается) Айвеном — пропавшим без вести братом-близнецом Игнасио; он назвался именем брата, чтобы наживаться на его славе в те времена, когда ни имя, ни слава того еще не были безвозвратно опорочены. Бегство Айвена Нарбондо из Англии явилось следствием не столько упреков в вивисекции, сколько клятвы страшно ему отомстить со стороны взбешенного Игнасио. Впрочем, вражда между братьями с той поры порядком поостыла, если позволите употребить столь легкомысленное выражение.

Той ночью я с полдюжины раз просыпался от треска в лесных зарослях над нашими головами, а еще дважды видел спросонок широкие, поросшие длинной шерстью то ли морды, то ли лица, но они исчезали прежде, чем я успевал проморгаться. Перевернутые, с горящими глазами, они плыли поверху: страшные порождения джунглей спускались по лианам с козырька пещеры, чтобы рассмотреть спящих. Мои сновидения были полны неожиданных встреч с якобы выведенными Нарбондо гиппообезьянами, и, проснувшись наутро, когда солнечный свет прогнал тени, я полностью уверился в том, что в ночи нас посещали не какие-то зыбкие фантомы, а самые настоящие, так сказать, «отпрыски» зловещего мизантропа — доктора Нарбондо.

Утро ознаменовалось кратким перерывом в дожде, и, стремясь выжать из этого обстоятельства как можно больше, мы побросали вещички в каноэ и приготовились забраться в них сами. Как раз в это время солнце выглянуло из-за туч и, пронизав верхушки дерев косыми лучами, заштриховало джунгли золотом, что вызвало целую оперу птичьих возгласов и обезьяньего визга. Стоя на берегу, мы оглядели исходящий парами, блистающий красками лес, а затем отвернулись к своим каноэ, но раздавшийся в этот миг озадаченный крик Хасбро заставил нас, впрочем, повременить с посадкой. Как видно, слуга Сент-Ива приметил нечто в глубине джунглей, далеко за зевом оставленной нами пещерки.