Чтение онлайн

Очевидное намерение Нарбондо привело Хасбро в полнейший ужас. Он сгреб со стола неиспользованный стакан Пристли, пробормотал: «Позвольте помочь вам, сэр!» и, завладев графином, плеснул на добрый дюйм и протянул стакан застывшему с разинутым ртом Нарбондо. Я почти ожидал увидеть, как Хасбро отлетит в сторону и рухнет на пол рядом с бесчувственным телом Фробишера, но не тут-то было. Нарбондо медлил, собираясь с мыслями; лоскутки и ошметки европейской культуры и цивилизованного обращения поднимались к нему из невообразимых глубин. Наконец он степенно кивнул Хасбро, принял предложенный стакан, быстрым вращательным движением колыхнул в нем виски и, единожды пронеся под ноздрями, опрокинул в себя.

Долгий, прочувствованный вздох покинул его гортань. Нарбондо продолжал стоять без движения, с откинутой назад головою, и медленно шевелил губами, смакуя торфянистый, приятно отдающий дымком привкус. И Хасбро, само воплощение безупречного слуги, плеснул ему в стакан еще солидную порцию, а после заткнул графин пробкой и водрузил в центр стола. Вслед за этим он поднял упавшее кресло Фробишера и жестом пригласил присаживаться. Нарбондо отвесил ему еще один царственный кивок и, переводя взгляд с одного лица на другое, опустился в это кресло с видом пилигрима, возвратившегося домой после невыносимо долгой дороги.

Так заканчивается эта история, в самом начале которой я обещал поведать о самом, вероятно, немыслимом приключении из всех, что выпали на долю Лэнгдона Сент-Ива, его слуги Хасбро и мою собственную. На ужин, как я и надеялся, нам подали те чудесные отбивные, а графин виски оказался осушен еще до наступления темноты. С пылом подлинного ученого Сент-Ив описал нам, как годами по крупицам собирал сведения о таинственном докторе Нарбондо и как мало-помалу пришел к осознанию: причудливо окрашенный мраморный идол в джунглях вовсе не был камнем. Мы видели на поляне окаменевшее тело самого Нарбондо, сохраненное туземными шаманами и знахарями при помощи его собственных снадобий и сывороток. Глаза доктора, обращенные в желе, были ими удалены и заменены на драгоценности, благодаря оптическим свойствам огранки которых доктору повезло сохранить некое подобие зрения. Так Нарбондо и провел без малого две сотни лет, стоя в окружении священных монолитов и принимая подношения от жреца племени пиватин, пока не наступил тот судьбоносный день, когда Билл Кракен выломал ему глаз наконечником своего зонта. Мистическое возвращение доктора к жизни и его томительно долгое, отнявшее многие годы путешествие на запад сами по себе могли бы лечь в основу длинной и запутанной повести, как и история поисков утраченного рубина Сент-Ивом, которые в итоге привели профессора в лавку древностей близ галереи Тейт, где он и выкупил камень за два фунта шесть шиллингов. Хозяин лавки был уверен, что расстается всего лишь с куском цветного стекла, пусть и затейливой формы.

Сперва я посчитал за небывалое совпадение то, что Нарбондо возник под окнами Клуба первопроходцев именно в тот день, когда там появился Сент-Ив с рубином в кармане. Теперь же я вполне уверен, что случай здесь ни при чем. Нарбондо суждено было отыскать свой глаз: если бы Сент-Ив не забрал камень из лавки старьевщика, фортуна привела бы доктора прямиком туда.

Могу вас заверить, что сейчас Нарбондо здрав и невредим, причем оказал всем нам ценную услугу, возродив в Лэнгдоне Сент-Иве былой интерес к занятиям медициной. Поверьте на слово, эти двое трудятся рука об руку, доводя до совершенства всяческие удивительные сыворотки. Увы, не в моей воле открыть точное местонахождение их лаборатории, причина чему вполне очевидна: туда непременно стеклись бы охотники за курьезами и современные фомы неверующие с понсе де леонами [34] , намеренные осложнять ученым жизнь, заглядывая в окна и требуя чудес.

Таковы подлинные обстоятельства возвращения доктора Нарбондо. Нет, он не привел с собою ни толпу дикарей-сподвижников, ни армию зверей-мутантов родом из джунглей Борнео, которые посеяли бы ужас в сердцах неблагодарных европейцев. Посмеяться последним ему не удалось: холодная реальность, боюсь, не способна равняться с причудливыми фантомами безумных грез. Впрочем, если, отплывая к берегам далеких джунглей двести лет тому назад, Нарбондо надеялся обставить свое новое появление в Лондоне по возможности эффектно и драматично, определенного успеха он всё же достиг. Кто станет отрицать?

Мы — Лэнгдон Сент-Ив, Табби Фробишер и я, Джек Оулсби, — сидели в «Полжабе Биллсона» ранним вечером ветреного мая, коротая досуг за нашим обычным столиком. Профессор Сент-Ив, как вы уже, должно быть, осведомлены, является одним из самых блистательных ученых Англии и ее самым отважным исследователем. «Полжабы» — это таверна на Ламбет-Корт, у Фингал-стрит в Лондоне, ее часто посещают люди науки, переживающие не лучшие времена: сдаются три комнаты; владельцы — Уильям и Генриетта Биллсон.

Таверну трудно отыскать, если не знать поворот или если вы не увидели верхнюю часть туловища животного, что обычно именуется суринамской жабой, свесившегося из высокого окна над дверью.

Резную деревянную жабу привез из Гвианы в середине века сам Биллсон, прибывший в столицу на борту старого «Уильяма Роджерса». Когда-то это была носовая фигура корабля, теперь же от нее остался только осколок. Нижняя часть в свое время разлетелась в щепки, когда глубокой ночью рванул пороховой погреб, потопив в тумане у Санто-Доминго украшенное этим земноводным судно. Сам Биллсон очнулся в полном одиночестве в воде, но рядом с уцелевшей частью жабы, и цеплялся за нее весь день и половину следующего, прежде чем рыбаки вытащили его почти захлебнувшимся. Восстановив силы, Биллсон отправился прямиком в Лондон почтовым пакетботом, где узнал, что его старик-отец помер двумя месяцами раньше, оставив ему около пяти сотен фунтов в год. После оценки имеющегося капитала заядлый путешественник решил в корне изменить уклад собственной жизни: женился на своей милой и открыл таверну на Ламбет-Корт, водрузив героическую жабу на фасаде.

В молодости Биллсон изрядно поездил с сэром Гилбертом Блейном, более известным как Лимонный Сок Блейн, знаменитым врачом, победителем цинги, и стал настоящим натуралистом-любителем. Биллсонова коллекция рыб и амфибий размещалась на задах таверны (где и находится посейчас). Самый острый интерес Биллсон питал к японскому карпу, что и привело к переписке сего достойного сэра с Сент-Ивом в дни, последовавшие за инцидентом со взломом в океанариуме на Бэйсуотер-стрит, во времена суматохи вокруг гомункула.

Сент-Ив недавно принял решение сохранить за собой комнату в «Полжабы Биллсона» на весь год не только из-за благорасположения владельцев, но и из-за трудно обнаруживаемого местоположения таверны — то есть профессор, отправляясь из Чингфорда-у-Башни в Лондон, что случалось частенько, всегда мог рассчитывать на то, что в столице у него есть безопасная нора. Биллсон был не из тех, с кем можно шутить, и не из тех, кто станет задавать вопросы, и оба качества полностью устраивали Сент-Ива. Генриетта Биллсон, румяная улыбчивая женщина, тоже была дама не промах и однажды до полусмерти отлупила посетителя толкушкой для пюре за то, что тот распустил руки с девушкой, убиравшей в номерах. А фруктовые торты и мясные пироги миссис Биллсон заставили бы вас зарыдать от восторга.

Биллсону приходилось крутиться у пылающей печи до позднего вечера, поскольку в таверну захаживало изрядное число голодных посетителей; тем же приснопамятным вечером он крутил на вертеле почти готовый кусок говядины, посматривая на него опытным глазом и держа большой нож наготове. Внизу, принимая капающий сок, висел котелок с теми маленькими картофелинами, что валлийцы называют «ирландскими абрикосами». А мы все, предвкушая вкусный ужин, поглядывали на него глазами голодного пса.

Замечу мимоходом, что тот самый майский вечер пришелся на прискорбный период, когда Сент-Ив был отлучен от Клуба исследователей из-за мелкого кухонного происшествия, связанного с изысканным бренди, а также щупальцами и головой гигантского кальмара. Влияние временного запрета на профессора и дальнейшее восстановление его в правах будет темой другого повествования, пока же упомяну, что в мрачные дни изгнания домашний уют «Полжабы» скрашивал вечера Сент-Ива; после же восстановления в правах профессор вновь стал посещать Клуб исследователей, но проделывал это довольно редко. И еще одно отступление: в этой истории я чаще употребляю местоимение «мы», нежели «я», поскольку был и остаюсь неизменным компаньоном и хронистом Сент-Ива в те дни, когда этот великий человек бывает в Лондоне.

Я помню тот майский вечер 1882 года так, словно это было вчера. Мальчишки-газетчики вопят об убийствах в Феникс-парке. На вертеле крутится кусок говядины, в печи томятся пироги с почками, а в медных кастрюлях сверху — сочные пудинги. Еще, конечно, всплывают в памяти те самые картофелины. И полоумный кухонный работник Биллсонов, швед неопределенного возраста по имени Ларс Хоупфул, который цедит эль из крана…

Все мы, можете быть уверены, надеялись провести за столом, уставленным этой вкуснятиной, длинный приятный вечер.