Чтение онлайн

Возившийся на берегу долговязый взглянул на нас, но не принял наши действия всерьез и, возможно, был прав. Приспешники доброго доктора уже вытравили и надежно обвязали вокруг ствола дерева трос, и по нему Спэнкер, с его сложением флотского марсового, быстро взобрался на ту же ветку, что и раньше Финн. Потом низкорослый негодяй тяжело спрыгнул на останки нашего фургона и, не обращая на нас никакого внимания, закрепил трос за основание станины лебедки. Затем он метнул крюк на берег, где долговязый зацепил его за дерево, и, перебравшись к лебедке, выбрал слабину троса. Спэнкер даже попытался продернуть его дальше, поднять из трясины, но без особого успеха. Теперь в распоряжении наших преследователей — им казалось, что аппарат для погружений никуда от них не денется, — были два троса. Перед тем как выбраться на берег, Спэнкер заглянул в наш иллюминатор, скорчил несколько свирепых рож, без слов изобразил мучения задыхающегося, печально покачал головой и удалился.

— Мы в гробу, — констатировал Финн, — сомнений никаких. Но я ставлю всё, что у меня есть, на профессора и старого мистера Мертона. Они уже в пути.

— Ну конечно, — согласился я.

— А вы посмотрите сюда, сэр, — Финн кивнул на прибор. Кристалл светился отчетливее, из самой глубины, и на ощупь был горячим, как кровь. — Думаю, оно просыпается, — продолжил парнишка. — Что оно делает, как вы думаете?

Слово «просыпается» встревожило меня.

— Делает? — переспросил я. — Боюсь, не имею представления. Профессор Сент-Ив, кажется, полагал, что оно стало причиной очень странного поведения скота, но это мало что говорит.

— Скота? Точно? — Финн недоверчиво посмотрел на меня.

В этот миг прямо под нами раздался отчетливый и глубокий, зародившийся, казалось, где-то на самом дне трясины чмокающий звук — будто кто-то втянул в себя большую макаронину; аппарат вздрогнул и сместился. Мы застыли. Теперь я был уверен, что освобождение троса погубило нас и что когда-нибудь кто-нибудь — Фростикос или Сент-Ив — выудит из этой трясины подводную камеру с двумя трупами внутри.

Но мы не погружались! Аппарат еще раз дернулся, застыл на пару минут, а затем нас затрясло, словно осиновый листок на ветру. А на берегу приспешники Фростикоса завтракали, устроившись как дома — чайник, две кружки, всё очень изящно сервировано — явно чтобы помучить нас. Спэнкер положил на здоровый ломоть хлеба несколько ложек джема, поднял его в издевательском приветствии, а потом сожрал в три укуса. Долговязый собрался, похоже, отсалютовать нам кружкой, но заметил, что с нашим аппаратом не все в порядке, поставил ее на траву и уставился на нас, явно напряженно размышляя над увиденным.

А мы — мы не тонули, мы поднимались в небо!

— Двинулись! — объявил Финн, словно так и должно было быть. — Это всё прибор, он для того и сделан, ей-богу! Это как шары с горячим воздухом, ну, похоже.

Звучало это объяснение полным бредом. Как такое могло зависеть от металлического каравая с кристаллом? Шар с горячим воздухом? Но наш подводный аппарат вел себя именно так. Теперь мы смотрели на негодяев на берегу с высоты, медленно, но неуклонно поднимаясь. Долговязый кричал что-то Спэнкеру, который ловко вскарабкался на дерево и полез по ветке, мимо которой нас уже пронесло. Теперь он выглядел озадаченным и встревоженным и сразу начал действовать — ухватился за свисающую с нашей камеры веревку, которая начала разматываться, словно зачарованная змея, и повис на ней. Аппарат вздрогнул под дополнительным весом и, перестав мелко трястись, начал было опускаться, но потом застыл в воздухе. С минуту мы лениво раскачивались в одной точке. А затем снова устремились ввысь — двинулись, как определил это Финн, — с болтающим ногами, извивающимся Спэнкером в качестве балласта.

— У него крыша поехала, — ухмыльнулся Финн. — Чего он цапнул веревку, когда до лебедки всего ничего?

— У него с крышей, похоже, всегда были проблемы, — сказал я.

Еще некоторое время Спэнкер, тщетно стараясь совершить то, с чем не справлялась гравитация, тряс и раскачивал нас. А затем, видимо осознав, что оказался на опасной высоте и что мы летим по ветру, словно натуральный воздушный шар, разжал руки, намереваясь приземлиться на останки фургона. Наша камера стала легче, и ее снесло в сторону. Мы вовремя выглянули, чтобы увидеть, как Спэнкер перевернулся в воздухе и вошел головой в болото всего в паре футов от фургона с силой, достаточной, чтобы погрузиться до пояса — одна рука придавлена к боку, а ноги торчат, как на картине о падении Икара. Свободная рука и ноги угодившего в смертельную ловушку негодяя яростно двигались, затягивая его всё глубже. Долговязый сорвал веревку с узлами, которую так удачно завязал сам Спэнкер, и поспешил на помощь, но находился он слишком далеко. Ветер сносил нас к северу, позволяя рассмотреть происходившее внизу со всех ракурсов, и мы видели, как долговязый делал очередную попытку набросить веревку на щиколотки своего напарника в тот самый момент, когда тот окончательно исчез в глубине.

По правде говоря, то было жуткое зрелище, несмотря на преступные намерения Спэнкера, и мне пришла в голову странная мысль, что лучше бы и не знать его имени. Впрочем, ничего странного в этом не было. Я попытался сформулировать свои соображения в философском ключе, чтобы поделиться ими с Финном, но парнишка уже сам задумчиво покачивал головой.

— В цирке Даффи была такая история, — сказал он мне, — Самсон, старый слон, уселся на своего дрессировщика, будто тряпичную куклу одели на чайник. Мерзкий был тип, по имени Уолш, и голова его вошла точнехонько слону в дырку, если вы понимаете, о чем я. Доктор сказал, что Самсон воздал своему мучителю по заслугам.

В тот момент возвышенные чувства так переполняли меня, что я не мог понять, как мне удавалось прежде подозревать мальчика. Все мои сомнения были умозрительными. Его поступки ясно доказали чистоту его помыслов и верность. Вот уж воистину: «По делам узнаете их». А слишком высокое мнение о собственных логических способностях, укорил я себя, может лишить человека человечности.

— Взгляните-ка туда, вниз, сэр, — сказал Финн, указывая в сторону залива.

Я взглянул. Там были Сент-Ив и Мертон, наверное, в четверти мили от Грэйндж-на-Песках, едущие по тропе вдоль берега. У Мертона с собой было ружье. Они увидели нас, плывущих над вершинами деревьев, и остановились на минуту полюбоваться этим зрелищем. Мы же наслаждались видом серебристо-серой Атлантики, причем темная линия на западе была, я думаю, берегом Ирландии, а перед ним черточкой с бурунами представал с высоты остров Мэн. Я отпер люк, впустил внутрь пьянящий ветер и, помахав друзьям, указал вниз, на долговязого, замершего на краю топи в глубоком раздумье. Он, очевидно, заметил поданный мной сигнал, сделал вывод, что прибыло подкрепление, и бросился очертя голову к своему лагерю, унося ружье.

После бессонной ночи Сент-Ив и Мертон, разумеется, двигались куда медленнее противника. Когда они добрались до бивака наемников Фростикоса, долговязый уже умчался в своей двуколке, бросив всё снаряжение. С высоты мы видели, как он несется по дороге, но сделать ничего не могли, и это ужасно расстраивало. Хасбро был за несколько дней дважды ранен этим самым человеком — человеком, у которого не было для этого никаких причин, кроме чисто охотничьих, что говорило об общей деградации рода человеческого, но размышлять на эту тему здесь я не очень расположен. Боюсь, что справедливость — не самый частый гость на земле, или мы не всегда замечаем ее проявления. Но когда мне вспоминается Спэнкер, роющий себе дорогу в ад, я нахожу, что такого рода справедливость приносит некоторое удовлетворение.

Мы спустились со своих высот после долгого перекрикивания с Сент-Ивом. Устройство, антигравитационный механизм, который начинал действовать при нагреве — в нашем случае это были солнечные лучи и тепло тела — стал, фигурально выражаясь, сбавлять обороты, когда Финн положил его вновь под скамейку. Позже Сент-Ив додумался, что естественно высокая температура навозной кучи в хозяйстве пастора Гримстеда оказалась достаточной, чтобы поднять в воздух скот, оказавшийся в непосредственной близости. Наш спуск с небес был таким же тряским, как и подъем, хотя куда более разочаровывающим из-за ощущения утраченной свободы полета.

Что касается доктора Фростикоса, то он и его субмарина больше так и не появились, и потому нам пришлось оставить у себя его камеру для погружений до того момента, пока он ее не затребует. Нас, естественно, радовало, что все предприятия доброго доктора потерпели крах и что в последнем безумном броске на подводной лодке он исчез из нашей жизни, по крайней мере на какое-то время.

Настроение за нашим столом в трактире «Полжабы Биллсона» на Ламбет-Корт в тот весенний воскресный вечер было скорбным, несмотря на ужин, состоявший из гигантского стейка и исходящего паром пирога с почками, пятью минутами ранее вынутого супругой хозяина Генриеттой из духовки и водруженного на стол перед профессором Лэнгдоном Сент-Ивом, его другом и верным помощником Хасбро и мной, Джеком Оулсби. На столе красовались и жареные устрицы, и ломтики холодной макрели, присыпанные солью, и жареный картофель, и консервированная черемша. А в центре высился галлон «Старины тритона» — собственного эля Уильяма Биллсона, подаваемого в «Полжабы» в широкогорлых кувшинах. Миссис Биллсон только что закончила выкладывать на припудренный мукой противень пудинги с джемом, которые через полчаса выйдут горячими из печи. Пожалуй, Генриетта и сама немного походит на пудинг, хотя такое сравнение она может счесть оскорблением, и потому я вслух этого не произношу. Час назад она пригрозила мужчине выставить его из трактира за отсутствие манер и «сплошное бахвальство», а когда он ответил ей что-то умное, заломила ему руку, пнула дюжину раз пониже спины и вышибла за дверь головой вперед.