Глюк
Шрифт:
Со стороны я похож на знак вопроса. Голова не поднимается. Болтается, точно дыня. Представляю, как я выгляжу — скрюченный, со стволом во рту. Звери не сидят со стволом в пасти. Они живут столько, сколько получится. Подчиняются инстинктам, а инстинкты велят им жить. Не думают, не взвешивают, не созерцают. не умствуют, а просто живут. Я мыслю — следовательно, умираю. Но я не мертв. Сижу тут с револьвером в зубах. Не с гобоем, не с кларнетом, даже не с простой дудкой. Сижу так долго, что эта штуковина уже превратилась в продолжение моего языка. Так долго, что уже произошла генетическая мутация. То, на что потребовались несчетные поколения и века, случилось в мгновение ока. Если бы мне пришлось сейчас дать жизнь ребенку, то он появился бы на свет с железным языком, свернутым в трубочку. Неизвестно какой длины. Несколько дюймов, фут… Возможно, он не помещался бы во рту. Болтался бы, свисая ребенку на грудь. Если я буду сидеть бесконечно, то металлическое продление языка прирастет, чего доброго, к руке. Вид будет такой, словно рука исчезает во рту или вылезает изо рта. Получится неописуемый урод Как он будет питаться? Непонятно, как можно жевать, если изо рта у тебя свисает язык или если в рот вставлено дуло. Урод был бы бессловесным. А я могу говорить? Собственные слова мне непонятны. Знаю, что хочу произнести, но произношу ли? Понятно ли это? Все равно никто меня не слышит. Кажется, голова клонится все ниже. Кто за меня ответит? А кого я спрашиваю? Я болтаю без умолку, ничего не говоря. В голове кишат слова, но я безмолвен. Слова терзают меня, но я нем. Если бы слова раздавались вовне, я отзывался бы на них смехом и ответными выпадами, но слова, раздающиеся у меня в голове, заставляют цепенеть. Они губительны, они тянут меня вниз, рука под их тяжестью опускается, ствол погружается все глубже — нет, глубже уже невозможно. Как далеко он может проникнуть, прежде чем его выпихнет изо рта спазм тошноты? Этого нельзя допустить. Ствол должен находиться во рту, чтобы даже от случайного нажатия на курок мои мозги оказались на потолке. Звучит странновато, но не отвратительно. Отвращение испытает посторонний наблюдатель, но сам я ничего не увижу. Я превращусь в узор на обоях. Ничто не меняется. Смерть приближается, время истекает, но все остается по-прежнему. Впечатление, противоречащее реальности. Хорошо, что я сам себя не вижу. Не то расплакался бы при виде столь грустной картины: человек так старается себя укокошить, что превращается в… в… в нелепый крюк с револьвером как неотъемлемой частью конструкции. Испытал бы я сострадание, предложил бы свою помощь? Предположим, я… то есть то, что сидит на диване, попросило бы: надавите на мой палец, лежащий на курке. Как бы я поступил? Выполнил бы из сочувствия просьбу? Не послушался бы. чтобы не стать убийцей? Не знаю. Не потому ли у меня не получается нажать на курок, что мне не нравится роль убийцы? Нет. Жизнь человека принадлежит ему одному, он вправе при желании с ней покончить. И точка. Церковь может отдыхать. Вместе со своими чистилищами и адами. Единственная причина, по которой я предпочел бы избежать ада, если он существует, — это что он набит благочестивыми барнардами. Но у меня есть подозрение, что смерть — это смерть. Когда я умру? Когда??? День за днем смерть упорно ускользает. Да нажимай ты, чертов палец! Но нет, даже нажать мне да под силу. Нажми на курок, иначе так и просидишь остаток жизни. Всех трудов — надавить на курок, для этого вовсе не надо быть силачом. В тире я столько раз это проделывал: целился и медленно нажимал. Запросто. Столько тренировки — и все напрасно. Какой толк уметь что-то делать, раз ты не в состоянии сделать это при необходимости? Кретинизм. Разобрать и снова собрать с закрытыми глазами — извольте. Но да спустить курок. Палец обрел независимость и не слушается своего хозяина. А ведь здесь не надо ни усилия, ни боли, простое нажатие. Скоро я свалюсь с дивана. Может, тоща это и произойдет? Желудок вопиет о голоде. Ему недостаточно металлического вкуса. Он не может питаться одними мыслями. Одним воздухом. Ему подавай еду. Предположим. Как мне приготовить себе еду одной рукой? Даже замороженную. Дотянуться свободной рукой? Сегодня мне хуже, чем вчера: мышцы и суставы заклинило. Уже поздно. Небо еще освещено, но это ненадолго. А желание есть отсутствует. Неясно, как можно испытывать голод и не хотеть есть. Нет, есть я хочу, но не хочу готовить еду, ставить ее перед собой. Не сейчас. Возможно, позже. Зачем есть, если все равно умирать? Зачем трепыхаться? Предположим, я выну эту штуку изо рта, перекушу, а спустя полчаса подохну. Сколько бессмысленной возни! Я перестаю ощущать себя. Рука затекла от плеча до кисти, а я этого не замечал. Несколько часов, наверное. Неудивительно, что курок не нажимается. Ничего не поделать, придется вынуть ствол. Челюсти как замкнуло. Впился в ствол зубами. Несколько часов грыз железо — и не замечал этого. Схватиться за кисть другой рукой, потянуть… Нет, так я останусь без зубов. Это мне ни к чему. Мне и без того худо. Ну-ка, ну-ка… Начнем с челюсти. Нет, погоди. Путаница в мыслях. Как давно я тут сижу? Проснулся утром, а теперь снова темнота. Десятый час, должно быть. Я закоченел в этой позе. Прямо старый индеец у костра. Первым делом… С чего начать? Ага, наклониться, чтобы револьвер упал на диван. Боже, как я одеревенел! Не торопиться, двигаться медленно. Вот так. Откинуться на спинку, помассировать челюсти. Медленный массаж, попытки разинуть рот… ага, действует, чувствительность возвращается, надеюсь, обойдется без хруста. Ненавижу хруст челюстей. Ощущение, будто настал конец света. Продолжать медленный массаж, без хруста, только бы без хруста, пробовать медленно приоткрыть рот, понемногу, без спешки, пошло, пошло, я чувствую, как челюсть задвигалась, рот уже открывается, Боже, не хрусти, трави помалу, кажется, зубы уже не касаются ствола, думай, полегче, открывается, вот… держи руку. Понемногу вынимай, еще, еще… убирай голову, хорошо, как здорово идет, почти вытащил… зубы свободны, спазм челюсти прошел. Слава богу, обошлось без хруста… ненавижу эту слепящую боль… чувствую кончик языком… Ууууух… Оставить на диване. Челюсть по-прежнему не слушается. Ничего, через минуту рот закроется… Оооох! Вот красота, к руке возвращается чувствительность, как же больно от прилива крови, Господи, потереть вот здесь, в локтевом сгибе…
ну вот, я уже встал, но ноги подкашиваются, Боже, не могу сделать ни шагу. Проклятие, так засиделся, что разучился ходить. Ничего, понемножку, по дюйму, мелкие шажки… даже странно, что получается. Как же я умудрился столько просидеть и оказаться в таком состоянии опять? Ничего, главное не отступать. Ирония может пригодиться. Хорошо поесть, а потом покончить с собой. Вчера не сработало — не беда. Эдисон никогда не сдавался. Братья Райт тоже. Упорно гнули свое. Кровообращение восстанавливается, руки и ноги сном двигаются. Мне не помешает легкий шум. Включить телевизор, а что? Недаром замороженный обед называется «телевизионным». Одно стоит другого. Так раздражает, что уже не помнишь себя. А ведь я потерпел поражение. Сижу годами, пытаясь положить конец мучению, боли, и все безрезультатно. Нельзя опускать руки. Но это так удручает, что пропадают силы пробовать снова. Как это произошло? Как я дошел до такого состояния, что не могу даже убить самого себя? Жую. Слышу хруст челюстей. Слишком медленно. Трудно подносить пищу ко рту. Рука по-прежнему как не своя. Неважно, жуй. Пробуждай тело. Жуй медленно, аккуратно. Не могу сказать даже, что это бессмысленно. Просто неважно. Мне все равно. Какая разница? Все неважно. Боже, неужели опять??? Сколько еще? Сколько это может продолжаться? Вечно. Без конца. Я обречен сидеть день за днем, как сегодня. Лучше темнота, чем мое теперешнее состояние. Назвать его безнадежным — значит ничего не сказать. Боже, я не могу… но знаю, что буду снова и снова пробуждаться, снова и снова встречать новый день, ничем не отличающийся от всех предыдущих, хуже пустоты, хуже черноты, ибо в нем нет надежды на перемену или избавление. Такова моя судьба, моя жизнь: проживать без конца один и тот же день. Не могу даже обмануть себя, обещать себе, что уж завтра я спущу курок Я никогда этого не сделаю. Даже пытаться нечего. Нечего сидеть с револьвером во рту; надеясь и молясь, что я смогу со всем этим покончить и обрести покой. Иллюзия. Самообман. Надеяться на смерть бессмысленно: она не наступит. Одно бесконечное умирание. Теперь я это вижу. Как ясно я это вижу? Надежда, что в конце концов я спущу курок, была очередным самообманом. Боже, что за неописуемая нагота! Слов нет. Слова не существуют. Этого не опишешь в словах. Я вынужден сдаться перед тщетностью и сокрушающей ничтожностью своей жизни, лишенной малейшего смысла… Боже, как чудовищно отчаяние простейшей истины… бесцельность… да-да, так и есть, отсутствие смысла… нечего отстаивать, не за что бороться, нечего желать, не на что надеяться, сопротивляться, и то нечем; никакого столкновения света и тьмы, добра и зла, защиты собственной чести, а хуже всего то, что это даже не борьба с пустотой, не усилия ее заполнить, а просто отсутствие всякой восприимчивости… Попросту ничто, ничто… не крушение доблести, не защита целостности, не отказ от извращенности, нет, даже хуже чем ничто, а что-то настолько ниже, что не выразить, — тотальное отсутствие всего, даже того, что зовется ничем… Что такое? О чем это они? Эго ж сколько лет прошло…
«…примерно двадцать взрослых и более полусотни детей присутствовали на барбекю в честь тридцатилетней годовщины события…»
Помню, помню. Тогда это каждый день повторяли в заголовках новостей.
«…вы видите блюда со льдом и арбузами, лимонад, пиво…»
Куда подевалось виски? Не попало в камеру наверное. А вот и скрипочка.
«…праздник устраивают ежегодно, все тридцать лет после приговора, но сегодня…»
Да, памятный денек. День позора.
«…понятно, что с нами никто не хочет разговаривать, кроме малых детей, они развлекаются, не имея ни малейшего представления о том, зачем здесь собралось столько людей. Но вот подходит человек, который…»
Вы только посмотрите на него… на них! Радуются, скачут…
«…отцы поднимают детей на плечи, чтобы они могли разглядеть Верзилу Джима Кинси, он расхаживает в толпе и пожимает руки всем желающим. Нам загораживают объективы. Будьте добры, пропустите, им корреспонденты службы новостей…»
Это действительно Кинси. За прошедшие тридцать лет он набрал фунтов пятьдесят, но не узнать его нельзя. Это, несомненно, он, его улыбка до ушей. Для собравшихся он идол, объект поклонения. Настоящий народный герой.
«Пропустите, пропустите… Мистер Кинси, скажите нам… Дайте же нам…»
«Эй, не цепляйтесь к телевизионщикам, дайте пройти. Мы должны быть гостеприимны. Повежливее с ними…»
Его тут обожают! А телевизионщиков готовы убить. Ну, это было бы даже кстати: уж больно противные. Всем им как профессионалам недостает обыкновенного человеческого достоинства. До юристов и политиков им, конечно, далеко, но дистанция сокращается… К тому же они представляют опасность, когда…
«Мистер Кинси, может быть, скажете что-нибудь нашим зрителям?»
«Понимаю, вы тут по-соседски… Эй, Клайд, хорош махать кулачищами перед камерой… Вы уж не серчайте на старину Клайда, он мне самый близкий друг последние пятьдесят лет или даже больше. Верно, Клайд? Он славный малый, просто решил меня защитить».
«Это точно, никогда не знаешь, что у этих му…»
«Полегче, Клайд».
«Мистер Кинси, поведайте нашим зрителям, по какому поводу вот уже тридцать лет устраиваются эти торжества?»
«Вот я сейчас вам поведа…»
«Остынь, Клайд. Старине Клайду не нравится, когда в наши дела лезут посторонние. Понимаете, мы люди простые, городок наш маленький, но гордости нам не занимать».
Боже, как они радуются! Выглядят как отбросы семейки Сноупсов, а корчат из себя соль земли.
«Мы празднуем победу Давида над Голиафом в…»
«Давида над Голиафом?»
«Правильно, сынок. Давида одноэтажной Америки над Голиафом правительства, который норовит учить нас, как жить, и вторгается в наши жилища. Вот мы ему и сказали попросту: нет, мистер федеральное правительство, нечего подсказывать нам, как жить. Мы рождены свободными и с Божьей помощью умрем на свободе».
Невероятно! Никогда ничего подобного не видывал. Они…
«Спасибо, Стив. Вы смотрели репортаж Стива Уилсона с тридцатого по счету ежегодного барбекю в честь оправдания Верзилы Джима Кинси, обвинявшегося в убийстве двух чернокожих врачей, входивших в бригаду по десегрегации больниц. Их изуродованные тела были найдены за городом, в канаве. Несмотря на прямые улики, изобличавшие Джима Кинси присяжные, посовещавшись час с минутами, признали его невиновным. Как вы только что видели и слышали…»
Господи, барбекю! Пикник, праздник! Каждый год в течение тридцати лет. Все знают, что произошло, все до единого. А им наплевать — то есть нет, именно это они каждый год и празднуют. Они горды его поступком и прячутся за его спиной. Он сделал то, что хотелось сделать всем им. Он герой. У них кишка тонка, а он взял и убил. Он счастлив, весь сияет, не испытывает угрызений совести, не ведает за собой вины. Сияющий и свободный. Двое убитых не в счет, они вообще не существуют. Невинные люди, пытавшиеся помочь другим. Их смахнули, как придорожную пыль, стерли и забыли. Теперь там жрут мясо, хлещут холодное пиво и виски, хохочут и гикают, хлопают себя по коленкам и друг дружку по спине, скрипочки пиликают, все отлично проводят время. Защита наследия. Прав штата. Заслушать показания, потом удалиться в совещательную комнату и болтать там о погоде, урожае, рыбалке в пруду. Посматривать на часы. Присяжные совещаются. Закон и порядок во всей красе. Трактор Ларри. Пикап Дьюи. Видали когда-нибудь такую бешеную корову, как у Ларри? Послать за ленчем. Расплачивается округ. Доесть все до последней крошки. Допить колу. Встать и потянуться. Ну, пора назад. Торжественный вид. Хотя на Верзилу Джима невозможно глядеть без смеха. Да. ваша честь, вердикт вынесен (еще как вынесен, задолго до суда). Никаких прыжков и радостных воплей при оглашении. Двенадцать постных рож. Пусть другие поздравляют Верзилу Джима и лупят его по спине. Зато внутри все поет и хохочет. До чего же здорово! И пусть никто не лезет к нам с поучениями, как жить. Ясное дело, их никто не переделает. Они сами знают, как это делать. Как думать. Кола и виски. Откуда такие берутся? Как становятся всеобщими героями? Отвратительно! Запредельно. Даже сам Барнард но сравнению с этим… А почему, собственно? Вдруг он был коварен? Кто знает, сколько людей погибло из-за того, что он «просто выполнял свой долг». Никто никогда этого не узнает. Верзила Джим по крайней мере сделал это собственными руками. Он не прятался за письменным столом, не прикрывался бюрократией. Этого у него не отнимешь. Но это не оправдание. Оба уничтожали невинных, и им нет прощения. Нельзя допускать, чтобы зло существовало и росло, особенно когда оно обнаружено. Нет, ни за что. Позволять злу жить дальше — значит становиться его частью, поощрять его. Или урок Нюрнберга нам не впрок? Откуда он взялся? Чем занимается? Как умудряется с этим жить??? Мистер Кинси, Верзила Джим, старина, надо думать, ты понятия не имеешь об Интернете. Не беда, он все мне о тебе поведает. Представь, Верзила Джим, там есть даже размер твоих башмаков, цвет твоих глаз, марка нижнего белья и правда о том, есть ли у тебя привычка его стирать. Так что, мистер Кинси, я, проклятый янки, могу, сидя в своем удобном домике, узнать о тебе даже больше того, что ты сам о себе знаешь. Но в этом мало смысла, ведь ты не соображаешь, кто ты такой и что натворил, как и все тебе подобные. Ну, так я скажу тебе кое-что, о чем ты сам ни за что не догадался бы: это все самообман. Обмануть можно только самого себя. Меня ты не обманешь, я, в отличие от тебя, не останусь слепцом. Ты — мерзкое насекомое, вредитель, а вредителей надо уничтожать, нечего позволять им отравлять воздух, которым мы дышим, землю, по которой мы ходим. Ты и твое невежество причинили всем остальным слишком много вреда. Боже, они ведь голосуют, все эти верзилы джимы и остальные парни — избиратели, неудивительно, что в конгрессе столько Джесси Хелмсов и нам приходится расплачиваться за их невежество и порочность…
Разве не предначертано, что никто не останется без утешения? Он так увлечен своим новым делом, что не замечает, как оно поглощает его целиком. Ему даже невдомек, что куда-то подевался револьвер, который два предыдущих дня был с ним единым целым, и он уже не различал, где кончается он сам и где начинается револьвер. Долгими часами сидел он на диване с револьвером во рту, надеясь положить конец своей трагической и полной боли жизни, желая одного — расстаться с этой пустотой ради пустоты вечной; и снова он в одно мгновение сбросил саван пустоты, сам этого не заметив, вопреки своим намерениям. Разве так не бывало раньше? И сколько раз.
В стакан с колой! Очень удобно. И как поэтично — провести церемонию казни прямо в разгар праздника в честь того, что городок умеет ставить ниггеров на место… Обработать копченые ребрышки, чтобы возмездия вкусили все. Нет, так нельзя. Нельзя убивать невиновных. НЕВИНОВНЫХ?! А что, найдутся и такие… наверное. Скажем, дети. Кое-кто из молодежи. Эти вообще не знают, о чем звон. Но большинство заслуживает смерти вместе с Верзилой Джимом. По крайней мере присяжные. Чтобы получить список фамилий, нужна всего минута. Может быть, они еще живы, как я Джим Кинси. Такие не умирают, даже не стареют. Почему? Почему, проклятие, они так цветут? Ничто их не берет. Вечная жизнь, сплошной парад, не омрачаемый дождиком. Ну так пикник мы спрыснем дождем. В кои-то веки небеса помочатся на этих ублюдков. Коллективное пищевое отравление. Нужна осторожность, чтобы уберечь детишек. На подготовку и планирование есть целый год. Год! Не многовато ли? Лучше бы прямо сейчас взять и всех перебить. Полегче. Осторожность прежде всего. Поспешай медленно… и все такое. Предстоит решить некоторые технические проблемы. Это будет посложнее Барнарда. Там был многолюдный кафетерий, где тебя никто не заметил. Тут другое дело — захолустный городишко. Они наверняка заметят чужака, особенно в День Освобождения. С другой стороны, там привыкли к репортерам на празднике. Можно проскочить. А если меня увидят и узнают на телеэкране? Новая проблема. Спокойствие. Все по порядку. Не может он постоянно торчать в этой своей дыре. Должен же он иногда оттуда выбираться. Не дома, так в пути — но я его достану.
А вот это уже интересно… Об этом нужно серьезно поразмыслить. Репортеры знают всю подноготную старины Верзилы Джима, в архивах телекомпаний есть его полное досье. Но явиться к ним я не могу, это значит сразу себя выдать. Что ляпнул Верзила Джим? Какие-то его слова навели меня на мысль… черт, какую именно??? Кто-то внутри меня ухватился за сказанное им. Ничего особенного он не сказал, так, обмолвился, но у меня внутри щелкнуло. Жаль, что я не записал передачу. Хотя лучше не вспомнить, чем заиметь дома такую опасную улику. Нечего хранить такие гадости, как Верзила Джим Кинси, пусть даже только в виде кадров на пленке. Дар Юга человечеству. Отвратительный, мерзкий сукин сын, что ты сказал? Если так упорно вспоминать, можно получить заворот мозгов. Лучше просто прогуляться по городу. Погодка что надо, мэм, и прочая опостылевшая фигня. Никак не вспомню, прямо голова пухнет. Нет, немедленно на воздух, пирог и кофе — лучшее лекарство. Поглазею на людей, полистаю газетку. Звучит обнадеживающе…