Чтение онлайн

Отецъ, брошенный судьбою въ одинъ изъ омутовъ нашей прошедшей жизни, былъ закруженъ водоворотомъ и не имлъ ни силъ, ни желанія задать себ вопросы: хороша ли эта жизнь? нтъ ли лучшей? Кругомъ него вс жили этою шумною, безпутною жизнью, весело посл пятаго стакана пунша лились увренія въ дружб, въ любви, громко звучали беззастнчивые поцлуи; въ немъ кипла молодая, неуходившаяся кровь, — о чемъ же было тутъ думать? чего желать? Онъ даже не понималъ, что не труба, а именно эта разгульная забубенность разрушала его малороссійскую натуру, требовавшую покойнаго и тихаго душевнаго счастія и готовую переносить вс физическіе труды и невзгоды. И вотъ теперь вдругъ онъ оглянулъ омутъ протрезвленными глазами: омутъ сталъ противенъ. Умъ началъ работать, заставилъ разглядть людей, вывести обо всемъ свои заключенія и, наконецъ, стряхнувъ грязь и болотную тину съ человческой личности, показалъ ее во всей ея природной красот. Въ молодомъ человк воскресъ ребенокъ-малороссъ, но ребенокъ съ твердою волею, съ могучими руками.

Люди, знавшіе отца прежде, не узнавали его по прошествіи роковыхъ двухъ лтъ. Онъ былъ лысъ и въ остаткахъ черныхъ кудрявыхъ волосъ проглядывала сдина. Между бровями врзалась глубокая морщина, придававшая его доброму лицу выраженіе суровой строгости. Онъ ходилъ тверже прежняго, поднявъ голову, никому не протягивая впередъ руки, не уступая дороги. «Я иду по законной правой сторон и не обязанъ сторониться, если встрчный вздумаетъ идти по лвой», говаривалъ отецъ. Вы, вроятно, часто видли и сами разыгрывали ту уморительную уличную сцену, когда два встртившіеся человка толкаются то въ ту, то въ другую сторону, извиняются, краснютъ и снова сталкиваются носъ съ носокъ, проклиная въ душ другъ друга и снова извиняясь. Этихъ-то сценъ и не бывало съ отцомъ; онъ столбомъ останавливался передъ налетвшимъ на него человкомъ. и говорилъ: «а не возьмете ли вы вправо?» Казалось, что, говоря, съ человкомъ, онъ думалъ: «что бы ты мн ни говорилъ, я теб не поврю: слова — втеръ. Покажи мн своими длами, что ты за птица, и, можетъ-быть, я стану тебя уважать. Теперь же ты иди своимъ путемъ; мы чужіе, ты мн не нуженъ». И точно, люди, съ своимъ безцльнымъ добромъ и безсознательнымъ зломъ, были ему не нужны. Благодяній онъ не просилъ, злобы не боялся: онъ зналъ выносливость своихъ силъ. Притсненія длали его только сильне и тверже: огонь длаетъ изъ дерева пепелъ и превращаетъ гибкое желзо въ твердую сталь; отецъ былъ скованъ изъ желза. И люди сторонились отъ него; они боялись его проницательныхъ, заглядывающихъ въ чужую душу глазъ и не любили его холодной улыбки, молчаливо указывавшей имъ ихъ мелочность, подлость и пошлость. «Зврь!» говорили они, встрчая отца, и, какъ-то мизерно съежившись, уступали ему дорогу.

Но, Боже мой, какое наивное, какое добродушное дитя въ душ былъ этотъ зврь! Мн кажется, только въ мужикахъ и въ малороссахъ могутъ соединяться эта упорная сила, мужественная смлость и наружная суровость съ наивнымъ добродушіемъ, младенческимъ простосердечіемъ и дтски-лукавою веселостью, не убиваемою ни годами, ни страданіями, ни «мертвыми домами»…

Часто гляжу я на твой портретъ, мой старый батько, и на портреты твоихъ угрюмыхъ усачей-земляковъ, и грустно мн, что ни одинъ художникъ не уловилъ въ вашихъ суровыхъ лицахъ того внутренняго свта, который видятъ въ нихъ даже малыя дти. Что дти видятъ его, это я знаю наврное. Иначе чмъ же объяснить ту доврчивость, съ которою сбгались къ теб, батько, всякіе ребятишки? И лазили они по теб, и тормошили остатки твоихъ лоснистыхъ волосъ, и тащили тебя на полъ. Осилятъ, бывало, тебя, неосиленнаго большими, и звонко, звонко хохочутъ… Громче всхъ смешься ты самъ, большое дитя, вылзая изъ-подъ кучи навалившихся на тебя ребятъ, и твердишь имъ: «не вс же вдругъ, не вс же вдругъ!» Я знаю, что, глядя на эти сцены, благочестивыя черносалопницы, кормившія своихъ и чужихъ дтей пинками и подзатыльниками, набожно крестились и шептали: «вотъ, — на втеръ будь сказано, — разыгрался чортъ съ младенцами, не къ добру»… Ты чуялъ этотъ шопотъ, и мало-по-малу черносалопницы исчезли изъ нашего дома. Но чуешь ли ты, что теперь, читая эти строки, написанныя твоимъ сыномъ, сотни будто бы умныхъ, будто, бы развитыхъ людей, въ сущности такихъ же жалующихся на судьбу и праздныхъ черносалопницъ, осмютъ тебя, назовутъ эти сцены приторными, а тебя юродствующимъ старикомъ? «А пусть ихъ, на здоровье!» слышится мн твой отвтъ и твердо опускаетъ твоя могучая рука тяжелый молотъ, расплющивая круглый кусокъ мди въ тоненькую пластинку. Вижу я тебя работающимъ на пожар, поднимающимъ съ улицы пьянаго мужика, отдающимъ послднюю копейку просящему, хотя этихъ копеекъ не много у твоей семьи. «Я ихъ заработаю», оправдываешься ты передъ семьей. Часто тебя обманывали; часто говорили теб близкіе люди, что надо быть разборчиве и не давать денегъ каждому просящему.

— Что тутъ разбирать! Проситъ — значитъ деньги нужны.

— Можетъ-быть, на вино.

— Можетъ-быть, — лаконически отвчалъ ты.

Наша семья знала, чмъ объяснить этотъ странный взглядъ на благотворительность. Во время отставки, отецъ почти два мсяца пилъ, и только сила желзной води могла побдить эту страсть. «Вино иному нужне хлба, — объяснялъ отецъ:- сдлайте такъ, чтобы оно стало не нужно, и тогда, пожалуй, не давайте денегъ на него». Такихъ характеристическихъ случаевъ, какъ пьянство, было много въ жизни отца; они образовали его взгляды на жизнь и на людей. Вс его убжденія сложились подъ вліяніемъ дйствительности, изъ книгъ онъ не почерпнулъ ничего; забавлялся иногда чтеніемъ переводныхъ англійскихъ романовъ, но читалъ съ толкомъ и любовью только басни Крылова. Воспоминаній онъ не любилъ ни горестныхъ, ни отрадныхъ. «Длать людямъ нечего, такъ они и перетряхаютъ ветошь», ршилъ онъ, и жилъ настоящимъ.

Вотъ вся исторія моего отца.

Васъ, читатель, можетъ-быть, удивитъ эта личность, и вы назовете ее исключительною. Вы будете не правы. Вы могли не замтить этого типа, потому что вы ничего не замчали, что само не кричало о себ. Прочитайте снова большую часть любимыхъ, написанныхъ и прочитанныхъ вами, второстепенныхъ разсказовъ съ сытыми героями-помщиками, которымъ и хлбъ, и деньги валились съ неба, а не добывшей трудомъ. Что вы подмтили въ этихъ герояхъ? Почему избрали въ герои именно ихъ, составляющихъ меньшинство нашего общества? Не потому ли, что они приносили великую пользу, вели впередъ наше общество? Нтъ, тхъ, которые вели общество впередъ, вы не описывали, не могли, описывать, часто по независящимъ отъ васъ обстоятельствамъ, чаще же потому, что они не подъ-ростъ вамъ были. Этихъ же сытыхъ господъ вы описывали потому, что они сами кричали о себ; вы же просто писали подъ ихъ диктовку и не думали порыться въ ихъ душонкахъ. А молчаливые, полные испытанныхъ силъ, простые люди дла жили и умирали, не замченные почти никмъ; надъ ними разв только иногда глумились въ литератур, по поводу ихъ невзрачной одежды и неловкихъ манеръ, да толкали ихъ въ обществ за ихъ нечиновность. Теперь эти пошлыя отношенія приходятъ къ концу, но только приходятъ, не пришли. Между тмъ, эти люди были — сила. Сил нужна работа. Если находилась честная работа — сила шла на пользу, если нтъ — сила ужасала васъ, чистенькихъ и гладенькихъ, грязными, беззаконными и часто злодйскими длами. Когда проходилъ вашъ ужасъ, вы старались объяснить эти явленія, и тогда-то проявлялась во всемъ блеск ваша недальновидность. Вы рядили силу въ тотъ же плащъ, будто бы демоническихъ страстей, въ которомъ драпировались передъ вами ваши любимые крикуны. Ясно, что вы ея не понимали…

Но пора мн сказать, какое мсто получилъ отецъ. Ему нужно было получать опредленное ежемсячное жалованье и имть побольше, свободныхъ дней, чтобы порже имть удовольствіе быть подъ началомъ. Къ чиновничеству онъ чувствовалъ антипатію; некоронную службу со своимъ практическимъ умомъ онъ считалъ ненадежной. Если бы отецъ зналъ какое-нибудь ремесло, онъ совсмъ не сталъ бы служить; но ремеслу нужно было учиться, и на это требовалось время и денежное обезпеченіе. Отецъ поступилъ придворнымъ служителемъ… Тутъ-то я и сконфузился!

Въ какой азартъ пришли бы ветхіе люди отъ этого извстія. Знакомство съ сыномъ лакея! Лакей-холопъ! Онъ, можеть-быть, даже въ настоящую минуту дрогнетъ на козлахъ, слушаетъ площадныя остроты кучеровъ, дожидаясь какую-нибудь фрейлину, весело болтающую въ зал ветхихъ людей, и вдругъ въ ту же залу безцеремонно входитъ его сынъ, пожимаетъ руки гостямъ и хозяевамъ и начинаетъ разсказывать длинную-предлинную исторію жизни своего отца и своего дтства! Но не пугайтесь, я разскажу вамъ за это исторію моей бабушки, она родная — вы понимаете — дочь князя Тресково-Обухова, а родъ его происходитъ изъ мрака татарскихъ ордъ, когда-то терзавшихъ Россію. Sic transit gloria mundi!

Въ 1786 году у княгини Тресково-Обуховой родился десятый ребенокъ, четвертая дочь. Плодовита была прабабушка! Княжна Елисавета родилась въ сорочк; крестнымъ отцомъ ея былъ великій князь Павелъ Петровичъ; на третьемъ году у нея стали безъ помощи папильотокъ виться волосы, и черные, большіе глаза начали немного косить. (Эта легкая косота досталась по наслдству и моей матери, а потомъ перешла и ко мн. Другого наслдства бабушка намъ не оставила.) Признаки несомнннаго счастья и безнадежность имть еще законныхъ дтей, такъ какъ князь-супругъ умеръ, заставили княгиню-мать любить меньшую дочь боле другихъ дтей. Двочку баловали, любимые ея слуги блаженствовали блаженствомъ крпостныхъ людей стараго времени, не нравившіеся ей не смли появляться въ барскихъ покояхъ. Такъ прошло около семи лтъ. По прошествіи ихъ, въ одинъ прекрасный вечеръ княгиня-мать поужинала и умерла, сидя въ ванн и заказывая крпостному повару обдъ на слдующій день. Распоряженій относительно будущности семейства, кром заказаннаго обда, не осталось никакихъ. Княгиня жила, какъ вс русскія княгини, не считая доходовъ и расходовъ и помня одну пословицу: noblesse oblige, гласящую, въ вольномъ русскомъ перевод, большому кораблю большое и плаванье. Широко голубушка плавала! Десять человкъ наслдниковъ осталось почти ни при чемъ. Шестеро уже взрослыхъ сыновей раздлили наслдственныя крохи довольно странно: сначала поругались, потомъ дло дошло до рукопашной схватки, и, наконецъ, длежъ окончился тмъ, что княжескій домъ былъ буквально разобранъ по кирпичу, и каждый братъ взялъ свою долю мусора. Этотъ длежъ долго занималъ петербургскихъ сплетницъ, и, я думаю, многія восьмидесятилтнія старухи до сихъ поръ помнятъ слышанные ими въ дтств разсказы о длеж князей Тресково-Обуховыхъ. Княжнамъ пришлось пріютиться у родственниковъ.

Княжна Елисавета попала въ домъ къ двоюродному брату покойной матери, къ бывшей знаменитости того времени, вельмож NN. Жизни въ его богатомъ дом не было. Вельможа былъ вдовъ, считалъ себя обиженнымъ, собирался на житье въ Москву, но не могъ разстаться съ Петербургомъ и хандрилъ. То вдругъ затворялся онъ въ своихъ хоромахъ и не принималъ никого, то вдругъ задавалъ блестящій пиръ, длалъ балъ и веселился наперекоръ себ, желая подразнить тхъ, кмъ, по его мннію, онъ былъ обиженъ, желая показать имъ, что его не тревожитъ обида. Дней съ пять посл бала онъ волновался и спрашивалъ у всхъ: «не изволили ли упоминать о моемъ бал и въ какомъ смысл разсужденіе обо мн имли?» Отвтъ получался одинъ: «не говорили!» Опять хандра, опять затворянье дверей, хожденье слугъ на цыпочкахъ, шепотня во всемъ дом и черезъ мсяцъ новый балъ, новые разспросы… Такой-то домъ сдлался пріютомъ княжны. Она пользовалась полною свободою просыпаться утромъ, одваться въ великолпные наряды, ходить до упада по комнатамъ, говорить по-французски, по-русски и по-англійски, сть и пить, сердиться на горничныхъ, смнять ихъ, глядть на стны роскошныхъ палатъ, звать до судорогъ и вечеромъ ложиться на пуховую постель подъ штофное одяло; вотъ вс прутики бличьяго колеса, по которымъ приходилось ей бгать, вертться и снова возвращаться отъ послдняго прутика къ первому, чтобы начать поутру ту же работу. Людей она не видала. На балахъ дяди видла пресмыкающихся, облитыхъ золотомъ, обшитыхъ кружевомъ; они приходили въ восторгъ отъ ея танцевъ съ шалью, кропали по этому поводу стишонки; но и восторгъ, и стишонки относились къ дяд-воспитателю, а не къ ней самой: ея не замчали, какъ невыгодную невсту. Новые, лучшіе люди, занятые дломъ, не посщали этихъ баловъ и давно называли вельможу старымъ сумасбродомъ. Въ будни княжна видла пресмыкающихся въ ливреяхъ, боявшихся любимицы-племянницы и знавшихъ, что первая жалоба вызоветъ грозу, отъ которой долго будутъ дрожать стекла въ богатыхъ хоромахъ. Княжна часто слышала отвратительную, гнусную, выработанную холопствомъ поговорку: «мы должны ваши ножки мыть и эту воду пить…» и ей стали противны эти жалкіе холопы. Съ тоской глядла она на длинный рядъ блистающихъ холоднымъ блескомъ комнатъ, на мертвенно-покорныя лица слугъ, на мрачные портреты своихъ предковъ и родственниковъ, глядвшихъ на нее безпощадно строгими взорами. По цлымъ часамъ стаивала она передъ этими портретами и какъ-будто старалась допросить ихъ: неужели и вы такъ жили? неужели такими должны быть люди и жизнь? Предки молчали, а съ устъ княжны срывались горячіе упреки и предкамъ, и судьб. Ея вопросы не были слдствіемъ праздности и скуки. Нтъ, у нея была страстная, жаждавшая жизни натура. Я видлъ портретъ, писанный съ нея въ 1802 году, и онъ всегда пробуждалъ во мн страшное, горькое чувство. Она изображена на немъ въ простомъ русскомъ наряд, съ веретеномъ въ рук, среди небогатой крестьянской избы. (Обстановка была одною изъ прихотей вельможи.) Гладко причесаны ея черные, какъ вороново врыло, волосы, гордо приподнята верхняя губа, глаза немного сощурены, лвая ея рука облокотилась на столъ и поддерживаетъ голову, правая опущена по сарафану и готова выронить веретено. Тутъ съ одной стороны чудесная красота, властительная гордость и богатство, проглядывающее въ жемчужной повязк, съ другой стороны — крестьянскій нарядъ, бдная изба и выраженіе мучительной тоски. Когда я переставалъ смотрть на этотъ портретъ, то въ моемъ воображеніи исчезало все, и оставалось въ душ только одно выраженіе мучительной, безпредльной, безпощадной тоски. Такія женщины рдко покоряются гнетущимъ обстоятельствамъ и часто рвутъ путы, навязанныя на нихъ обществомъ, а страдаютъ он всегда. Судьба сжалилась, или, лучше сказать, жестоко насмялась надъ княжной: показала ей и жизнь, и людей.

Вельможа въ молодости посщалъ Англію, и въ ней боле всего потшалъ его шипящій, свистящій и отрывистый говоръ англичанъ. Онъ непремнно хотлъ, чтобы племянница знала англійскій языкъ, и нанялъ ей гувернантку, миссъ Скимполь, женщину незамчательную и очень ограниченную. Она прожила, держась прямо и вя морозомъ, восемь лтъ въ дом вельможи и ухала въ Англію. На ея мсто поступила миссъ Друри. Прекрасная собою и умная, миссъ Друри рзко отличалась отъ миссъ Скимполь и отъ толпы холоповъ. Она съ самой ранней молодости посадила себя на пользу своего семейства… Она работала — чтобы оно могло отдыхать, она отказывала себ во всемъ — чтобы оно наслаждалось, она подавила, въ себ вспышки страсти — чтобы ея братья и сестры узнали всю сладость любви. Въ этомъ самоотверженіи для семьи была великая поэзія, но она была, неизвстна постороннимъ людямъ. Миссъ была умна и не желала осквернять поэзіи, составлявшей все счастіе ея жизни, пошлымъ удивленіемъ пошлой толпы.

Въ лиц миссъ Друри княжна увидла первую человческую личность. Эта личность смотрла на людей прямо, не нагибаясь передъ ними до земля и не становясь на саженныя ходули. Сначала она показалась княжн деревянной, потомъ просто чудачкою, наконецъ, воплощеніемъ всхъ добродтелей, — искомымъ идеаломъ. У каждаго человка есть чувствительная струна; стоитъ до нея дотронуться, и вы услышите, какія мелодіи способенъ издавать этотъ человкъ. Чувствительною струною миссъ были ея родные. Стоило княжн заговорить о нихъ, и англичанка оживлялась, длалась мягче, нжне. Она краснорчиво описывала быть своего семейства, наружность, характеры и занятія его членовъ. Былъ тутъ и отецъ-старикъ, читающій торжественнымъ голосомъ библію въ воскресный вечеръ, среди мирной семьи, и молоденькія, болтливыя сестры, шопотомъ передающія другъ другу свои невинные двичьи секреты, и братъ — красавецъ и умникъ, надежда и гордость родныхъ. Въ воображеніи княжны нарисовалась картина другой, непохожей на нашу, жизни, тихой, свободной, полной святого мира и торжественно-строгой тишины; эта торжественная тишина дйствовала на воображеніе двушки такъ, какъ дйствуетъ строгая простота немного темныхъ, старыхъ протестантскихъ церквей на путешественника, только-что оставившаго Римъ и его театральныя богослуженія, апостола Петра съ стразовымъ перстнемъ на пальц и шелковою тканью на мдныхъ плечахъ. Княжн сильно хотлось взглянуть на семью миссъ. Однажды пришло изъ Англіи письмо, извщавшее миссъ Друри, что ея братъ детъ на житье въ Петербургъ по дламъ торговаго дома гг. Сноршиль и компанія. Семнадцатилтняя княжна обрадовалась извстію и нетерпливо ждала прізда мистера Друри. — Дождалась.