Чтение онлайн

Молодой англичанинъ, еще не превратившійся въ счетную книгу, что иногда длается съ англичанами на тридцатомъ году ихъ жизни, и не зараженный опытомъ, что длается съ ними во вс возрасты при первомъ удобномъ случа, превзошелъ вс ожиданія княжны и завоевалъ ея сердце. Оба были молоды, умны, хороши собою, жаждали счастья, — какъ же при такихъ условіяхъ не полюбить другъ друга? Полюбили. Видлись въ комнат миссъ почти ежедневно, просиживали вмст по цлымъ часамъ; мистеръ Друри даже забылъ на время о гг. Сноршиляхъ и компаніи. Дядя княжны не зналъ о свиданіяхъ молодыхъ людей; но если бы и зналъ, то не обратилъ бы большого вниманія на какого-нибудь иностранца-купчишку. А нужно было обратить вниманіе! Купчишка вздумалъ просить руку княжны. За предложеніемъ послдовало изгнаніе жениха и его сестры, за изгнаніемъ послдовалъ побгъ княжны, и совершилась тайная ея свадьба съ мистеромъ Друри.

Свадьбу устроилъ ухарь-братъ княжны. Она надлала много толковъ въ Петербург, который нсколько дней слушалъ варіаціи на тему: неравный бракъ. Потомъ какой-то геніальный, но не признанный композиторъ петербургскихъ толковъ пустилъ въ свтъ новыя варіаціи совсмъ на другую тему, и неравный бракъ и княжна забылись всми. Только дядя-вельможа, давнымъ-давно запоемъ хандрившій и не дававшій баловъ, потому что умерли и т, кого онъ думалъ сердить и дразнить своею веселостью, проклялъ теперь свою племянницу и ускакалъ въ Москву, тогдашній притонъ всхъ униженныхъ и оскорбленныхъ. О немъ даже и не толковали. Проклятая племянница зажила тихой семейной жизнью, наслаждаясь прелестью медоваго мсяца. Какое счастье жить тихой семейной жизнью, любить и быть любимой! Наслаждается любящая пара этимъ счастьемъ и не замчаетъ ничего, что длается кругомъ: вооружаются ли люди противъ нея комками грязи, сплетаютъ ли они, какъ тонкое кружево, запутанную сть затйливо-узорныхъ сплетенъ, собирается ли на темнющемъ неб грозная, неотразимая туча. Такого счастья дождалась и княжна. Счастливица!.. Но вотъ вопросъ: довольно ли человку, если въ продолженіе шестидесяти лтъ онъ насладится двумя мсяцами подобнаго счастья? Можно ли будетъ написать на его надгробной плит: «здсь покоится прахъ счастливаго человка!» Не будетъ ли эта надпись безпощадно-злою и страшно-дкою ироніей? Если нтъ, то пишите смло на могильномъ крест каждаго умершаго голодной смертью нищаго: «здсь покоится прахъ сытаго человка».

Мистеръ Друри былъ небогатъ, и потому новобрачнымъ пришлось вести скромную жизнь. Бабушка ничего не смыслила въ хозяйств и не могла быть помощницею мужу. Привычки и взгляды того круга, гд воспитывалась княжна, длали его членовъ неспособными, лишними и вредными, какъ только имъ приходилось вступить въ другую сферу жизни. Они умли расточать и не умли наживать. Молодая чета скоро почувствовала недостатки.

— Бетси, милая Бетси, надо быть экономне, — говорилъ мистеръ Друри своей супруг.

— Не жить же намъ, Джонъ, по-мщански! — отвчала Бетси.

— Отчего же не жить такъ, если нельзя иначе?

— Ты знаешь, что я не привыкла такъ жить.

— Но ты знаешь, что я не имю средствъ для боле широкой жизни.

— Джонъ, ты меня разлюбилъ! — выводила изъ этого разговора свое заключеніе Бетси и начинала плакать. Болотное или, если хотите, тепличное воспитаніе приносило свои плоды.

Мн хотлось бы говорить о счасть бабушки, описать его радужными красками, но я далъ себ слово ничего не выдумывать и строго придерживаться истины. Уже черезъ два мсяца посл свадьбы бабушка не была счастлива. Ея несчастье составляли и отсутствіе богатыхъ нарядовъ, и невозможность здить по баламъ, и необходимость ходить пшкомъ. Бднякъ считаетъ все это пустыми прихотями, но безъ этихъ прихотей не можетъ быть счастливымъ человкъ, выросшій въ богатств. Бабушка страдала, встрчая на петербургскихъ улицахъ блестящіе экипажи знакомыхъ людей, на нее наводила тоску афиша о вечернемъ спектакл, попавшаяся ей въ руки, и все это, какъ нарочно, металось въ глаза и дразнило своимъ блескомъ.

Джонъ, неизвстно откуда, доставалъ деньги и исполнялъ капризы избалованнаго ребенка. Ребенокъ, къ несчастію, былъ очень милъ. Такъ прошло около четырехъ дть; родился у бабушки сынъ, родилась дочь. Наконецъ, Джона потребовали съ полными отчетами по дламъ торговаго дома, запутаннымъ до-нельзя. Грустно было прощанье супруговъ, но еще грустне было извстіе, полученное изъ Англіи черезъ полгода посл отъзда Джона. Бабушк писали:

«Имемъ честь извстить почтенную мистриссъ Друри, что во время перезда изъ г. С.-Петербурга въ г. Лондонъ у достоуважаемаго мистера Джона Друри, повреннаго но дламъ въ г. С.-Петербург торговаго дома гг. Споршиль и компанія, закружилась голова, и онъ упалъ за бортъ корабля въ море. Вс усилія матросовъ, въ крайнему сожалнію знакомыхъ и родныхъ покойнаго, остались тщетными, и спасти утопленника не смогли». За симъ слдовала подпись одного изъ гг. Споршилей. Посторонніе люди говорили, что у Джона совсмъ не кружилась голова въ минуту паденія въ море; говорили, что онъ и не падалъ въ море, но бабушка не врила этимъ слухамъ. «Джонъ зналъ, — говорила она, — что я любила его не за деньги: я жила бы съ нимъ и въ бдности, съ милымъ сердцу человкомъ»… Тутъ шли разсужденія такого рода, что я не считаю, нужнымъ выписывать ихъ; любознательный читатель можетъ ихъ отыскать въ любомъ старомъ роман, подъ слдующими заглавіями: шалашъ въ лсу, рай подъ деревомъ и утоленіе голода сочными и длинными поцлуями. Разумется, все это говорилось отъ чистаго сердца; но все-таки Джонъ былъ правъ въ своемъ расчет, хотя немного позднемъ. Жить вмст они не могли, не разлюбивъ другъ друга; помириться съ родными при жизни Джона бабушка не могла, а безъ ихъ помощи не было средствъ вести роскошную или широкую жизнь. Джонъ былъ помхою, и онъ счелъ нужнымъ сократиться. У меня даже не поднимается руіса на обвиненіе Джона за то, что онъ вырвалъ бабушку на время изъ аристократическаго круга. Ея натура была создана для романа. Не явись Джонъ, явился бы какой-нибудь Григорій или Франсуа. Разница была бы только та, что Григорій, женившись на ней, заставлялъ бы ее шляться по роднымъ за примиреніемъ и за деньгами и вколотилъ бы ее въ гробъ, а Франсуа пожилъ бы съ нею, попвая псенки, и года черезъ два ухалъ бы на родину, не женившись на бабушк и бросивъ ее съ двумя незаконнорожденными дтьми.

Дтей, какъ уже сказалъ выше, у бабушки было двое, ихъ нужно было вырастить и воспитать. На это требовались деньги, а ихъ у бабушки въ день полученія письма изъ Англіи было ровно восемь гривенъ ассигнаціями…

Кто долго толкался въ большихъ и малыхъ, въ губернскихъ и уздныхъ городахъ нашей матушки Россіи и ознакомился съ физіономіями ихъ обитателей, начиная отъ заплывшаго жиромъ и отупвшаго купчины съ окладистой бородой и толстымъ носомъ въ вид поношенной туфли, до тощаго франта со стеклышкомъ въ подслповатомъ глазу, живущаго весьма подозрительными средствами, — тотъ, врно, знаетъ своеобразный, только у насъ возможный типъ обнищавшей барыни-аристократки, типъ, ведущій свое начало изъ временъ екатерининскихъ. Это личность истинно-трагическая, и тмъ боле грусти наводитъ она, что сама всмъ своимъ существомъ, всми поступками накупается на смхъ. Нанимаетъ она обыкновенно отдльный домикъ на курьихъ ножкахъ и передетъ изъ него только въ могилу; при ней доживаютъ свой скорбный вкъ двое или трое изъ ея уцлвшихъ крпостныхъ людей. Чмъ питаются эти дряхлые люди, — почти неизвстно; но что питаются они плохо, — это видно по ихъ испостившимся лицамъ; они похожи на мертвецовъ, которыхъ забыли положить въ гробъ и похоронить. Обыкновенно единственнымъ источникомъ доходовъ барыни бываютъ деньги богатыхъ родственниковъ-аристократовъ, осаждаемыхъ письмами этой бдной тетушки или троюродной бабушки. Ея прошлаго никто не знаетъ. Зачмъ и почему вышла она изъ своего круга и обнищала? почему — прапорщица Нитькина — она подписывается и величается всми княжной Дружиной-Суздальской или графиней Шемякиной? — все это покрыто мракомъ неизвстности. Въ жизни старушки былъ какой-то любовный романъ съ скандальною завязкой; но она старается не вспоминать о немъ, какъ о глупомъ и необузданномъ поступк. Когда-то давно, молодость, истинное чувство, кипучая страсть изорвали въ клочья и затоптали въ грязь пеленки, въ которыя пеленаютъ людей дикіе сословные предразсудки;- но молодость прошла и унесла порывы чувства, а на мсто ихъ, въ очерствломъ сердц проснулись и закопошились сожалнія о мишурномъ блеск. И вотъ старушка заботливо собираетъ клочья ею же разорванныхъ пеленокъ, сшиваетъ ихъ неврною дрожащею рукою и силится уврить всхъ людей, весь міръ, что пеленки цльныя, а не сшитыя. Люди въ сомнніи качаютъ головами, но, за давностью, не помнятъ событій ея жизни и не могутъ указать на истину. Зато личность старушки извстна всмъ въ город: и босоногимъ уличнымъ мальчишкамъ, показывающимъ ей языкъ, и высшимъ городскимъ властямъ, на которыхъ барыня сердита за ихъ непочтительность къ ней. Весь городъ знаетъ ея бархатный салопъ, подбитый мхомъ не то песцовымъ, не то волчьимъ, ея шляпку допотопнаго покроя съ обдерганными перьями, непремнно съ перьями, ея морщинистое лицо, большею частью нарумяненное и набленное (это не признакъ кокетства, но во время ея молодости блились вс княгини)… Вообще вся одежда носитъ печать того покроя, который былъ въ мод во дни ея расцвтанія; она является какой-то нетлнной муміей, перенесенной въ пеструю толпу ликующихъ людей и модныхъ одяній; сроватою, ветхою картинкою модъ прошлаго столтія, случайно попавшею въ блистающія близною страницы моднаго журнала за послдній годъ. Вс знаютъ ея отощавшаго лакея въ порыжвшей ливре съ безчисленнымъ множествомъ воротниковъ и въ громадной, треугольной, взъерошенной шляп; потупивъ голову, выступаетъ онъ за барыней и косо глядитъ на насмшливыя лица молодыхъ лакеевъ-зубоскаловъ… Неодолимою грустью ветъ отъ этихъ покойниковъ… Этотъ типъ барыни не важенъ самъ по себ, какъ отжившій свой вкъ и, мало-по-малу, зарывающійся въ могилу, но важно то, что и эти женщины были матерями законныхъ и незаконнорожденныхъ дтей, воспитанныхъ въ аристократическихъ преданіяхъ, плохо образованныхъ и озлобленныхъ бдностью. Эти дти играли и отчасти еще играютъ видную роль въ нашемъ обществ. Моя бабушка совершала жизненный путь при тхъ условіяхъ, какія образуютъ сейчасъ описанный типъ; стоило ей немного состарться и начать румяниться, — она сдлалась бы его представительницею. Читатель догадается, чмъ могъ сдлаться дядя подъ вліяніемъ бабушки.

Бабушка долго горевала по муж; являлись къ ней утшители, но она ихъ выгнала вонъ. Бабушка осталась врна первой своей любви, хотя и подписывалась на письмахъ княжной Тресково-Обуховой, даже забывая поставить слово: урожденная. Чтобы не умереть съ голоду, она обратилась къ братьямъ, давно дослужившимся до значительныхъ чиновъ; князьямъ въ т времена, какъ и всегда, чины шли скоро, и бабушка показывала мн одного старика-князя, который на восемнадцатомъ году имлъ дв иностранныхъ звзды, что ему папаша выхлопоталъ. Братья хладнокровно прочли трогательныя просьбы — письма сестры, однако въ помощи ей не отказали, не желая видть нищею одну изъ княженъ Тресково-Обуховыхъ: каждый братъ назначилъ ей по 25 рублей ассигнаціями ежемсячной пенсіи. На эти эти въ то время можно было жить сносно, но бабушка не умла разсчитывать. Ея жизнь была длиннымъ рядомъ роскошныхъ обдовъ и голодныхъ дней, шитья богатыхъ нарядовъ и закладыванья ихъ въ частныя руки, гд наряды и пропадали. Дти ея подросли, и настало время ихъ образованія. Она ршилась воспитывать ихъ дома. Для нкоторыхъ предметовъ наняла учителей, другіе преподавала сама. Что же она знала? Французскій и англійскій языки, танцовать и плохо писать по-русски: исписанная ею бумага походила на листъ, по которому въ продолженіе цлаго лта ходили мухи. Этимъ же премудростямъ научились и дти. Учитель, взятый для сына бабушки, не могъ справиться съ мальчикомъ. Ребенокъ былъ горячъ и гордъ. Одно строгое слово, сказанное ему, ожесточало его, а вмст съ нимъ и бабушку; затмъ слдовало изгнаніе учителя. И то сказать, хороши тогда были и учителя; нужно было имть очень здоровый желудокъ, чтобы переварить ихъ науку и обращеніе. Смна учителя продолжалась до тхъ поръ, пока дядя не вытолкалъ собственными своими руками одного семинариста. «Довольно мн учиться, — объявилъ онъ, — я знаю больше, чмъ вс эти поповичи вмст». Бабушка подумала-подумала и ршила, что, врно, оно такъ и есть, какъ говоритъ Пьеръ. Пьеръ получилъ дозволеніе отдыхать отъ утомительныхъ трудовъ и ждать, когда прідетъ Василій, старшій братъ бабушки, отъ котораго ожидали протекціи и мста.

Во время изгнанія послдняго учителя, дяд Петру было 19 лтъ. Кумиръ бабушки — она думала черезъ него снова попасть въ аристократическій кругъ — избалованный донельзя, дядя поражалъ каждаго человка нжною красотою своего лица, ловкостью и кошачьей гибкостью тла, гордымъ и блестящимъ взглядомъ и рдкимъ умньемъ говорить. Его рчи то восхищали васъ поэтическою строкою изъ послдняго стихотворенія, пропущеннаго вами безъ вниманія гд-нибудь въ альманах, то поражали мткою остротою, не дядей выдуманною, но которою онъ умлъ ловко воспользоваться, то сверкали, какъ мелкіе брызги каскада, то смущали немногословнымъ рзкимъ приговоромъ. Такая разговорная гимнастика, какъ она ни пуста, важна для нашихъ изнывающихъ отъ скуки гостиныхъ; хозяевъ она спасаетъ отъ головоломной работы занимать гостей, гостей — отъ неприличной судорожной звоты. Хозяева и гости дорожать плясунами на фразахъ. Они дорожили и дядею. Онъ здилъ по баламъ, по театрамъ, и для полнаго его счастья недоставало только гвардейскаго мундира. У насъ юноши весьма часто попадаютъ въ кружки боле значительные, чмъ тотъ кругъ, къ которому они принадлежатъ. Когда одинъ изъ нихъ первый разъ появляется на пирушк людей высшаго полета, то друзья хозяина обыкновенно спрашиваютъ у него вполголоса: «кто сей юный?» — «А чортъ его знаетъ, — въ театр познакомились; кажется, не тупица, а, впрочемъ, можетъ-быть, и пустой малый!» Разговоръ тмъ и кончается, и юноша до-поры-до-времени считаетъ себя пріятелемъ важныхъ по рожденію господъ и, поступивъ на службу, иметъ удовольствіе видть, какъ эти господа начинаютъ не узнавать его, одтаго въ печальный костюмъ рыцаря чернильницы. Этихъ юношей можно раздлить на два разряда: къ первому принадлежать юноши-пролазы, обращающіеся изъ пріятелей важныхъ господъ въ ихъ агентовъ, разсыльныхъ и пажей; ко второму разряду относятся юноши; обманывающіеся насчетъ своего настоящаго положенія въ свт; они или длаются врагами прежнихъ пріятелей, или, разлученные съ ними во-время перемною мстопребыванія, считаютъ ихъ до гроба не только пріятелями, но и друзьями. Первые гадки, вторые жалки. Дядя принадлежалъ ко вторымъ; онъ познакомился съ молодежью, составлявшею цвтъ тогдашняго петербургскаго общества. Умная молодежь видла въ немъ только заносчивую рзкость и не спшила сойтись съ нимъ, отвчая на его поклоны поклонами и перебрасываясь съ нимъ нсколькими незначительными фразами; она оставляла его, вмст съ толпою ему подобныхъ людей, въ хвост своего кружка. Дядя зналъ, что длалось на пирушкахъ молодежи, но не зналъ, что говорилось въ ея кабинетахъ. Имена этихъ людей были громки, и дядя сталъ уврять себя, что онъ ихъ другъ. Глупо-гордые люди имютъ несчастную способность обманывать самихъ себя, приписывая себ небывалое значеніе, и начинаютъ зазнаваться, поднимать носъ, а это подниманье носа составляетъ истинное несчастіе ихъ жизни въ минуту паденія.

Въ 1824 году пріхалъ въ Петербургъ князь Василій и первымъ долгомъ счелъ поговорить съ бабушкой объ опредленіи ея сына. Князь предлагалъ мсто по статской, дядя бредилъ военной службой. Переговоры и споры длились долго и окончились ничмъ. Планы дяди улыбались бабушк. Она уже давно скучала объ аристократическомъ обществ; теперь передъ нею мелькнула надежда, хотя со временемъ, войти черезъ сына въ родной кругъ, и радовала ее дядина псня; «мои друзья похлопочутъ обо мн, послужу нсколько мсяцевъ юнкеромъ въ гвардіи, а потомъ надну эполеты и, наконецъ-то, сброшу съ себя это проклятое мщанское званіе…» Катастрофа 14-го декабря разрушила безумные планы; въ слдующемъ году дядя уже не могъ найти ни одного изъ своихъ друзей: большинство изъ нихъ погибло въ арестантскихъ ротахъ и ссылк. Пришлось опять обратиться къ князю съ просьбою о мст.

— Высчь бы нужно прежде твоего сына, — сказалъ князь:- а потомъ дать ему мсто.

— Ну, счь-то его мое дло, а вы, князь, похлопочите о мст! — отвчала бабушка.

Князь и не думалъ совсмъ о томъ, что говорилъ, но, видя противорчіе, уперся.

— Нтъ, ma soeur, прежде выску, а потомъ опредлю.

— Что съ вами, князы Пьеръ не дитя, и кто же позволитъ вамъ его счь? — испуганнымъ голосомъ проговорила бабушка.

— Не дадутъ высчь — мста не дамъ!

— Богъ съ вами и съ вашимъ мстомъ, если такъ! — почти плача, говорила бабушка.

— Мало того, что мста не дамъ, но и пенсію прекращу, и братьямъ закажу, чтобы не давали. И умирай тогда со своимъ тунеядцемъ голодной смертью. По міру пойдете, гроша не брошу! — уже не говорилъ, но гремлъ князь.

Вспомнила бабушка разобранный по кирпичу наслдственный домъ и струсила. Она плакала, руки цловала у брата, ничего не помогло.

Ну, и позволила она высчь дядю. Дался ли онъ? Дался! И больно, очень больно его выскли; но все же черезъ полгода онъ вышелъ въ отставку и боле не вступалъ въ службу. Напрасно только потшилъ князь свою душеньку.