Чтение онлайн

Катастрофа, сченье и шесть мсяцевъ службы измнили многое въ характер дяди. Прежде онъ либеральничалъ, поддлываясь подъ чужіе голоса, вычитывая изъ книжечекъ новыя идейки, любилъ положить на видное мсто въ своей комнат запрещенную книжку и прочитать изъ нея своему пріятелю нсколько самыхъ рзкихъ страницъ; все это было незлобиво, зелено и наивно. Теперь онъ сталъ дйствительно жолченъ, хворалъ отъ прилива жолчи. Его, какъ человка, вышедшаго изъ юношескаго возраста, перестали принимать въ свой кругъ молодые князьки и офицерики; ихъ слугой и разсыльнымъ онъ не могъ сдлаться, онъ сдлался ихъ врагомъ и превозносилъ своихъ шапочныхъ знакомыхъ, пропавшихъ со свта, называя ихъ своими друзьями. Князьки и офицерики были, въ самомъ дл, пусты, но не ихъ пустота вызывала брань дяди; онъ охотно покутилъ бы съ ними и выкинулъ бы какую-нибудь ухарскую штуку въ обществ Алисъ и Матильдъ. У него не было рысаковъ, — онъ ругалъ тхъ, которые катаются на рысакахъ, хотя самъ съ удовольствіемъ соглашался промчаться по Невскому проспекту. Онъ не умлъ служить, — причина ругать крапивное смя чиновниковъ; Богъ не сыпалъ ему съ неба денегъ и чиновъ, — онъ сдлался атеистомъ; его выскъ князь — онъ сталъ толковать о гнет семьи и еще о другомъ гнет… Вотъ источники его взглядовъ. Въ этихъ взглядахъ многое походило на убжденія мыслящихъ и честныхъ людей, но походило только по наружности; при нкоторой способности фразировать, дядя усплъ-таки привлечь къ себ многихъ юныхъ поклонниковъ.

— Вотъ детъ мой возлюбленный cousin, князь Григорій NN, — говаривалъ дядя своимъ поклонникамъ, гуляя съ ними по Невскому проспекту.

— Ты бываешь у него? — спрашивали поклонники.

— Нсъ-съ, я съ этими жалкими людьми незнакомъ; они прогнили насквозь въ своихъ отсталыхъ понятіяхъ.

И дядя разоблачалъ всю грязь князя Григорія NN.

— Лучше гибнуть безъ помощи, чмъ принимать ее изъ такихъ рукъ, — заключалъ ораторъ.

Поклонники удивлялись ему и его честности. Князь же Григорій даже не зналъ о его существованіи и приходился ему не двоюроднымъ, а какимъ-то другимъ братомъ, былъ, что называется, десятая вода на кисел; по-французски это выходило cousin. Сначала дядя и на гоненія напрашивался, посл же совершенно успокоился, купивъ по сходной цн что-то въ род внца… Какого? Не знаю.

Странное было то время! Посреди дйствительно честныхъ, жертвовавшихъ собою людей съ глубокими убжденіями, толкалось множество господъ, озлобленныхъ своею незначительностію, сердитыхъ на дождь, лившій сквозь щели ихъ собственнаго потолка. Они ругали дождь и не думали чинить щелей. Неопытная молодежь, не умя отличить фразъ отъ дла, слушала ихъ, восторгалась ими, и часто, еще не зная жизни, озлоблялась, т. е., теряла необходимыя въ дл жизни хладнокровіе и твердость. Врагамъ-староврамъ эти болтуны давали орудіе противъ тхъ началъ, которымъ они будто бы служили сами; враги видли ихъ внутреннюю пошлость, наводили ихъ на какое-нибудь грязненькое дльце, ловили, какъ рыбу, на золотой крючокъ и потомъ указывали встрчному и поперечному: «Вотъ каковы наши передовые! Вотъ они, щелкоперы!» — хотя сами очень хорошо, лучше всхъ, знали, что не эти щелкоперы были передовыми. Они были тормозами нашего прогресса, марали честное дло своею грязью. У нихъ были и достойные наслдники-ученики: это были поддльные Чацкіе, поддльные Печорины, поддльныя заденныя средою личности, и только одинъ безсмертный Александръ Ивановичъ Хлестаковъ былъ чистйшею, неподдльною натурою, хотя и воспитывался въ той же школ. У наслдниковъ-учениковъ не было даже и жёлчности ихъ учителей: она иногда появлялась на кончик ихъ языка, но до бды не доводила, здоровья не разстраивала.

Но что же длала въ это время моя мать?

Работала.

Мн приходится теперь рисовать личность, передъ которою я всегда благоговлъ, личность хорошей русской женщины. Мн до сихъ поръ не случалось встртить вполн хорошаго описанія хорошей русской женщины; одно страдало ходульностью, въ другомъ краски были слишкомъ густы и ярки, третье вмсто хорошей руской женщины описывало дву идеальную, существующую на Руси только въ пылкомъ воображеніи русскихъ писакъ. Я тоже не слишкомъ хорошо исполню свою задачу (о чемъ и заявляю впередъ), потому что задача мн не подъ силу: сила-то у меня крохотная. Если бы меня спросили: какая отличительная черта хорошей русской женщины? я отвтилъ бы: простота, и попросилъ бы читать это слово такъ, какъ оно написано, и не смшивать его съ простоватостью, или простосердечіемъ. На вопросъ: что длала хорошая русская женщина въ то время, когда мужчина проповдывалъ, служилъ, билъ баклуши, создавалъ воздушные замки преобразованія людей и ругалъ настоящее положеніе длъ? я отвтилъ бы: работала. Мыслящіе люди поняли бы меня и пришли бы къ тмъ соображеніямъ и выводамъ, которые бгло выскажу я теперь людямъ немыслящимъ.

Хорошая русская женщина стоитъ неизмримо выше хорошаго мужчины. Переживъ сотую долю тхъ страданій, которыя выпали на долю ей, мужчина озлобляется; съ ней этого никогда не бываетъ. Принося самую малую долю пользы своею проповдью или службой, мужчина, какъ бы онъ ни былъ развитъ, начинаетъ гордиться въ душ своими заслугами, и только умъ спасаетъ его отъ самовосхваленія; о своей честности онъ говоритъ съ гордостью, какъ будто честность есть заслуга, а не обязанность, — и этой черты нтъ въ хорошей женщин. Она лишаетъ себя всхъ удовольствій, которыхъ никогда не лишитъ себя мужчина, и отдается всецло, какъ мать, жена или дочь, своимъ-обязанностямъ. Она, и только она, воспитала цлыя поколнія честныхъ и твердыхъ людей и никогда, даже передъ самою собою, не сводила итоговъ своихъ заслугъ; она даже скорбитъ о своей неспособности приносить пользу. Спросите всхъ вполн честныхъ людей, кому они обязаны всмъ тмъ, что въ нихъ есть хорошаго? Изъ ста девяносто девять отвтятъ: «женщин». Она работаетъ за мужа въ деревн, она грудью отстаиваетъ въ среднемъ класс своихъ дтей отъ пьянаго или озобленнаго неудачами мужа, она спасаетъ отъ крайней пустоты и разврата людей высшаго круга, и за все это ее держатъ въ невол, въ невжеств, въ безправіи, оскорбляютъ, позорятъ и потомъ удивляются, если встртятъ падшую женщину! Но спросите ихъ: «кто виновникъ вашего паденія?» Он отвтятъ: «мужчины», — и будутъ правы. Ихъ воспитывали въ школ, которую создалъ мужчина, стараясь вырастить для себя хорошенькихъ и ловкихъ, но немыслящихъ самокъ; первая сухая учебная книга и первый растлвающій романъ, попавшіе въ ихъ руки, были подсунуты имъ и написаны мужчиною; первая сть, сплетенная отъ бездлья, для развлеченія отъ праздной скуки, была разставлена имъ опять тмъ же мужчиною; бросилъ ихъ онъ, а не он его; первый комъ грязи пущенъ въ нихъ его же рукою. Онъ хвастнулъ въ минуту пріятельскаго кутежа своею удачною интригой, и пошла женщина мыкаться по свту съ печатью развратницы, забросанная грязью такими же неразвитыми и падшими женщинами, какъ она, которыхъ также воспиталъ, также погубилъ мужчина. А виновникъ ея паденія клеймитъ ее страшнымъ русскимъ названіемъ, тмъ названіемъ, которое заставляетъ прохожаго отвернуться съ отвращеніемъ даже отъ покойницы, носившей его и утопившейся въ минуту безвыходной нищеты… И между тмъ, какъ любила мужчину хорошая русская женщина! Пошелъ ли хоть одинъ мужчина въ ссылку за падшей женщиной? Вы не найдете, вроятно, ни одного. А женщина шла, полная святой любви, считавшая свои ласки, свои заботы необходимыми для муха, и таилась жъ ней тайная надежда, быть-можетъ, смутная для нея самой, спасти всеспасающею любовью отъ отчаянія, или отъ новыхъ преступленій однажды падшаго человка. Не удерживали ее никакія страданія, никакія препятствія: переносила она бдность, холодъ и голодъ, брань и оскорбленія этапныхъ зврей и долгіе годы тяжелой жизни гд-нибудь въ глубин Сибири. Въ этой ршимости была ея высочайшая нравственность, и блднютъ предъ нею вс прославленныя дянія героевъ съ ихъ мишурнымъ блескомъ, барабанною славою и иміамными куреніями…

Моя мать не вынесла всхъ страданій, выпадающихъ на долю многихъ хорошихъ русскихъ женщинъ; она не имла нужды идти за преступникомъ-мужемъ въ Сибирь, но она носила вс признаки хорошей русской женщины, и потому я ршился подробно поговорить объ этомъ существ.

Матушка вынесла изъ уроковъ бабушки еще мене познаній, чмъ дядя. Почти постоянно одинокая, не слишкомъ любимая бабушкою, безъ причины оскорбляемая братомъ, она возилась съ куклами, шила имъ платья и вчно рылась въ лоскутьяхъ шелковыхъ матерій, полотна и коленкора, за что и получила отъ бабушки названіе лоскутницы. Маленькая лоскутница-мщаночка походила, какъ дв капли воды, на своего отца. Блдная, худенькая, съ голубыми жилками на вискахъ, она была миленькимъ и нжнымъ ребенкомъ. Находясь всегда дома, она сильно чувствовала недостатки въ дни безденежья и часто голодала въ то время, когда дядя рыскалъ по театрамъ и баламъ. Любя въ душ свою несчастную мать, она не любила ея расточительности. У нея родилась какая-то болзненная антипатія ко всякому вншнему блеску. Въ ея незрломъ еще дтскомъ ум со словомъ аристократы соединялось странное представленіе мотовства, бросанья денегъ на втеръ и голодныхъ дней. Голодные дни и аристократизмъ! Какія несовмстимыя понятія! Впрочемъ, чего не придумаетъ и не соединитъ дтскій умъ. Она часто помогала своей нян въ ея комнатныхъ работахъ, и бабушка сердилась.

— Не готовитесь ли вы, Софья Ивановна, въ горничныя? — спрашивала она иронически и отчасти строго.

— Это я отъ скуки длаю, мама, да и няня такая старая-старая; она устала, — отвчала матушка и, не обращая вниманія на насмшки брата, облегчала хлопотливые труды любимицы-старушки, крпостной няни, подаренной бабушк однимъ изъ братьевъ.

Однимъ изъ главныхъ наслажденій матушки было слушаніе сказокъ и псенъ няни, передававшихся ребенку дребезжащимъ, старческимъ и монотонно-баюкающимъ голосомъ; однимъ изъ лучшихъ утшеній была молитва.

Играя въ саду нанимаемаго бабушкою домика, матушка возбуждала зависть сосднихъ дтей нарядами своихъ куколъ. Дти разсказывали объ этихъ нарядахъ своимъ родителямъ, и нкоторые изъ родителей обратились къ матушкиной нян съ вопросомъ: гд покупаетъ ея барыня для куколъ своей дочери эти платья?

— Соничка, хочешь достать денегъ? — спросила однажды у матушки няня; она любила до безумія свою воспитанницу и хотла дать ей возможность заработать деньги, чтобы ребенокъ могъ купить хоть булку въ голодные дни.

— Гд же, няня, ихъ достать? — спросила двочка.

— А ты сшей нсколько такихъ платьицъ, какъ у твоихъ куколокъ, я ихъ продамъ, и теб денегъ принесу на новыя куклы.

Ребенокъ захлопать въ ладоши и радостно принялся за работу. Платья были сшиты, деньги получены и вмст съ ними полученъ заказъ новой работы. Десятилтняя двочка, играя, начала зарабатывать деньги, которыхъ не умлъ пріобртать никто изъ ея семьи. Нянька продавала готовыя платья и закупала матеріалъ для новыхъ работъ. Все это длалось тайкомъ отъ бабушки, и только случай открылъ ей тайну.

Разъ въ тяжелые дни безденежья, что случалось въ конц каждаго мсяца, бабушка ршительно не знала, что длать: сть было нечего, ни чаю, ни сахару, ни кофе не находилось въ дом, въ долгъ никто не давалъ. Бабушка исходила всюду, чтобы перехватать денегъ до перваго числа, и не достала ихъ нигд. Утомленная, грустная, возвратилась она домой, тяжело опустилась на диванъ и заплакала. Кажется, первый разъ въ жизни не оправдалась ея любимая поговорка: «Богъ дастъ, такъ и въ окно подастъ».

— Что съ тобой, мама? — спросила матушка.

— У насъ сть нечего, Соня. Хоть бы Богъ меня прибралъ, эта жизнь мн невыносима.

— У меня, мама, есть деньги; можно будетъ купить покушать.

Соня побжала въ спальню къ своему комоду и принесла оттуда весь свой капиталъ.

— Откуда у тебя деньги?

— Извини, мама, я работаю на продажу кукольныя платья, — отвчала, красня, двочка и робко подняла большіе голубые глаза и взглянула на мать, ожидая, что та скажетъ.

Бабушка вертла въ рукахъ деньги, точно разсматривая, такія ли он, какъ другія, бывавшія досел въ ея рукахъ, и, наконецъ, тяжело вздохнула; ей трудно было поблагодарить, ободрить ребенка, такъ больно кольнули ея слухъ слова: работаю на продажу.