Чтение онлайн

И вот через неделю с точки возвращается Сема. Румяный, веселый, отдохнувший, наплясавшийся на деревенской дискотеке и опухший от деревенского же самогона. Но за час буквально до его приезда вдруг наладилась связь с лазаретом, и Филип, принявший на себя всю тяжесть холерной разрухи, дрожащей от голода рукой в резиновой «озэкашной» перчатке принял от дежурного по штабу телефонную трубку и подняв хобот противогаза вверх, спросил:

— Разрешите узнать, товарищ капитан, когда можно забрать тело рядового Зимина?

— Да хоть сейчас. Приезжайте и забирайте! — весело ответил прапорщику капитан-инфекционист.

— А оно не заразное? — дрожащим голосом поинтересовался Филип.

— Не-ет, не заразнее нас с вами! — пробулькала трубка.

— Но ведь холера…

— Да какая на хрен холера! Легкая форма кишечной инфекции, даже не дизентерия.

— Так он что, жив? — тупо спросил Филип.

— Вы что, прапорщик, перегрелись, что ли? Конечно, жив!

Далее, как у Гоголя, была немая сцена. А потом…

А потом приехал Сема! Что тут было!

— Ха, ну и чего, убили этого Сему?

— Ну ты чего, что мы, звери, что ли! Нет, разжаловали только да на губу посадили на неделю…

— А у нас бы убили.

— Да ты не в армии, а на зоне какой-то служил. Одно слово — стройбат.

— Зато у нас никакого устава, свобода! Все два года балдел!

— Пацаны, хорош про армию, мы ж про это до утра говорить можем. Давай, кто следующий? Да не пить! Тьфу ты, у тебя все одно на уме. Погоди пока. Твоя очередь рассказывать?

— Ну.

— Гну! Начинай уже…

Она любила себя. Она любила свои волосы цвета пережженного сахара, любила, когда они ниспадали на ее точеные плечи густой, сверкающей всеми оттенками бронзы волной.

Любила свое лицо, его безупречный овал, бездонные и чарующие глаза, карии, как у надменных красавиц Древнего Востока, свои густые брови, длинные, пушистые ресницы, чуть вздернутый, но в то же время могущий дать фору античным статуям нос, свои губы, чуть припухлые и от того безумно желанные для каждого мужчины.

Она любила свое тело, длинные, ровные и стройные ноги, талию и плоский живот, линию спины и руки, в темноте похожие на колыхающиеся под водой морские травы. Она любила себя…

Она любила загорать — загар придавал ее коже редкий миндальный оттенок, и она становилась похожа на мулатку, креолку или кого-то еще более экзотического.

Она любила солнце, небо, простор и волю, и сама старалась жить, как чайка — вольно и свободно. Она сама выбирала, когда ей взлететь и куда садиться, она могла парить над жизнью, или вдруг камнем упасть на самое ее дно, и предстать в совершенно ином, новом, иногда пугающем, а иногда очаровывающем облике.

Она любила шумные тусовки и ночные бдения в кругу праздной публики, любила флирт и всем своим существом отдалась ему, кокетничала и раздавала авансы на право и на лево, а потом, вдруг устав, точно бы у нее закончился бензин, разом рвала, комкала и швыряла под ноги все только-только наметившиеся отношения. Она любила свободу…

Она любила читать. Порой, забравшись с ногами на громадный, еще довоенной постройки, диван, она укутывала себя в колючий плед, пушистый, точно персидский кот, брала корзинку с яблоками и могла сутками напролет наслаждаться словокружевом эстетов или эстетикой словоблудов…

Она любила дождь и могла, услыхав далекий гром, вдруг все бросить и выбежать из дома на улицу. И стоя на каком-нибудь возвышении, тоненькая и хрупкая на фоне вспухающих из глубин неба темно-фиолетовых туч, просекаемых белыми, ледяными росчерками молний, она, запрокинув голову, следила за мощью нарождающейся стихии, и сухими губами ловила первые тяжелые и холодные капли, а когда с небес вдруг падал ливень, вбивая в асфальт пыль и мусор, она хохотала, как сумасшедшая, размахивала руками, отплясывая какой-то дикий, языческий танец, похожий на бурление водного потока на перекате.

Она любила танцевать. На дискотеках, в ночных клубах, в ресторанах и просто в гостях она всегда ждала музыку, свою музыку, ту, которую она чувствовала, которая ей была нужна в этот момент, и если такая мелодия вдруг начинала звучать, она танцевала — словно пламя факела билось на ветру.

Она любила машины, любила ездить, водить, и водила как профессионал. Когда кто-то из ее многочисленных знакомых предлагал ей прокатиться или подвезти, она всегда интересовалась, на какой машине, и если это была мощная, современная и красивая машина, она соглашалась, но с одним условием — за рулем будет она. В противном случае — метро…

И вот, вжимая педаль газа в пол, она мчалась по ночному городу, вокруг мелькали фонари, огни фар, стражи порядка беспомощно размахивали жезлами, и пропадали в зеркале заднего обзора, а она улыбалась, и презрительно щурила свои огромные карие глаза, упиваясь возможностью подчинять себе пространство.

Она вообще любила презирать, ибо презрение давало ей силы для жизни, оно вдохновляло ее и поднимало над суетой обыденности и повседневности. Пусть ханжеская мораль взывает к любви, сильный человек — презирает слабых. Так считала она и так она делала.

Она любила ветер. Могла неожиданно выйти на балкон и стоять, вдыхая свежеть майской ночи или тревожно вслушиваться в щедрые звуки августовского вечера, а лицо при этом ее ловило малейшие колебания воздуха, тончайшие струйки нарождающихся шквалов, ураганов, что потом, набрав силу и мощь, где-то на другом краю земли будут сметать города и деревни, ломать леса, поворачивать вспять реки…

Она любила выпить, но не много. Водка, вино, пиво — все, а кроме того ром, ликеры, джин и виски, коньяк, бренди, текилу, самбек, саке, и еще Бог весть какие напитки, самые экстравагантные и экзотические. Она могла зимой, в мороз, прихлебывать из бутылки водку, и смешно коверкая губы, приговаривать при этом: «Для сугреву, милые, для здоровья пользительно!», а могла в вечернем платье весь вечер сидеть с высоким фужером черного, как кипарисовая смола, вина «ануш», раздувая ноздри, вдыхать редкостный букет, и лишь изредка, только для того, чтобы не забыть вкус, делать маленький глоточек, и пламя свечей отражалось в ее глазах, делая их бездонными…

Она любила мужчин, любила мужские разговоры и мужские забавы, ей нравились все типы, не зависимо от цвета волос, формы носа или телосложения. Иногда она выбирала себе в кавалеры двухметрового амбала с накаченными надбровными дугами, и бедняга млел от счастья, сдувая с нее пылинки. Или вдруг она появлялась на людях под ручку с затрапезного вида очкариком, лысоватым, узкоплечим, в мятых брюках с пузырями на коленках и в плетеных сандалиях, надетых поверх синих носков. Или вдруг ее видели в обществе строго одетого и подтянутого молодого человека, который мог быть кем угодно — и сотрудником охраны Президента, и главой крупной финансовой структуры, и авторитетом из какой-нибудь преступной группировки.