Чтение онлайн

Бурунов хотел было возразить, что соседям легче, у них позиции скрыты от немцев лесом, но комдив нахмурился.

–  Все ясно… Пошли в штаб.

Канашов беседовал с начальником штаба, когда в комнату за перегородкой вошла Аленцова и, обратившись к Бурунову, сердито заговорила:

–  Будь я на месте командира дивизии, всыпала бы я вам за такие порядки. Вы меня убеждали, что только в первом эшелоне люди не все помыты, а и во втором эшелоне обнаружилась та же картина… Итак, мы с вами договоримся: в течение недели вы оборудуете дезкамеры, проведете санобработку, помоете весь личный состав полка и будете делать это не реже одного раза в декаду. Иначе у меня с вами дружба врозь.

–  И на Новый год отмените свое приглашение?
– лукаво улыбнулся Бурунов, - Суровая вы женщина.

То, что услышал Канашов, поразило его, задело самолюбие. «Она пригласила Бурунова встречать Новый год? А мне ни слова».

Он тут же вышел из-за перегородки.

–  Ба, Михаил Алексеевич!
– вскинула удивленные глаза Аленцова. И, как ему показалось, слегка растерялась.
– Вот уж никак не ожидала вас здесь встретить. Какой день разыскиваю! Ведь ваша дочь, оказывается, жива, ранена легко и находится сейчас в госпитале.

У Канашова сильно забилось сердце, но он недоверчиво глянул на Аленцову, чуть приподнял подбородок и вскинул брови.

–  Я вижу, вы не верите мне, - сказала она.
– У меня в Поземково находится раненая медсестра. Новенькая. Неделю тому назад к нам в дивизию прибыла, и бедняге не повезло. При бомбежке ранило… Так они с Наташей в одном перевалочном госпитале служили. Ее фамилия Беларева, - говорила она все это скороговоркой, как будто боялась, что он перебьет ее и не дослушает.

–  Неужто и впрямь Наташка моя нашлась?

В глазах Канашова, всегда суровых и оттого кажущихся черными, вдруг появилось столько света, будто кто-то их подсвечивал изнутри.

–  Ну, Нина… - замялся он, - Нина Александровна, спасибо, спасибо вам. Вы для меня такую великую радость принесли, - разводил он руками, словно собирался ее обнять.

На обратном пути, возвращаясь в дивизию, Аленцова рассказала Канашову обо всем, что узнала о Наташе от Беларевой. Он слушал, изредка бросая на нее взволнованные взгляды. От Аленцовой он узнал, почему раненая девушка жила у нее. С жильем было очень плохо, и она приютила Белареву пока у себя. Канашов просил передать Беларевой, что, как только она почувствует себя лучше, он очень хочет поговорить с ней лично. Известие о Наташе вновь пробудило в нем желание действовать. «Надо настойчивей продолжать розыски и перевести Наташу служить к себе в дивизию. Тут ей найдется работа по специальности…»

Аленцова понимала его состояние и молчала. Он спросил ее, почему она так долго была в полку Бурунова. Она стала говорить о трудностях, с которыми встретилась, проверяя санитарное состояние в подразделениях. Многие командиры смотрят на это дело сквозь пальцы и даже подшучивают над ее требованиями. Рассказывая о приятном исключении в батальоне капитана Вертя, она вдруг заметила: «Да он меня не слушает».

Аленцова улыбнулась и спросила:

–  Наскучила тебе своими разговорами?

–  Нет, я думаю о другом.

–  Ну, теперь ты непременно ее найдешь.

–  Кого?

–  Дочь… Только не откладывай, пиши в госпиталь, ее отпустят.

«Удивительно, как совпадают мысли, - думал Канашов.
– Все же Нина настоящий человек и друг…»

–  Я тебя искала, - перебила она его мысль.
– Хотела о дочери сообщить. Приглашаю встречать Новый год, Михаил. Слышишь?

Канашов недоверчиво поглядел на нее.

–  А может, и без меня?

Она резко вздернула плечами и сразу вся изменилась в лице. Темно-карие глаза ее задумчиво и строго взглянули на него.

–  Как хочешь. Дело твое.

Он смотрел с грустью в эти опечаленные, но всегда для него милые глаза.

–  Я пошутил, Нина, - Канашов взглянул виновато.

Аленцова заговорила быстро, отрывисто. Она говорила так всегда, когда сердилась. Но он и без того понимал, что зря ее обидел.

К штабу дивизии подъезжали затемно. Вот так бы мчаться и мчаться бесконечно. И только огненные вспышки на небе и редкие взрывы напоминали о войне.

Скоро конец пути, но Канашову не хочется расставаться с любимой.

–  Может, поедем ко мне?
– спросил он ее вполголоса.

–  Нет, Михаил. Не могу я так…

–  Да и мне, Нина, надоело таиться.

–  Я забыла тебе сказать: получила письмо о муже от его товарища. Муж тяжело ранен, так сильно, что даже не мог написать.

Канашову хотелось посочувствовать ей, но вдруг это обидит ее? «Не надо, и без того ей тяжело сейчас…» И он промолчал. «Другая, - думал он, - на месте Нины или бы плакалась: «Ох, какая я бедненькая!», или пыталась доказывать, что любит только меня. А Нина… Она и виду не подает. А на сердце-то тяжело…»

Они долго молчали. Странные, противоречивые чувства теснились в груди у каждого.

На Аленцову нахлынули тяжелые воспоминания о ее прежней семейной жизни… Когда-то беспечная, доверчивая и веселая студентка последнего курса медицинского института, она познакомилась на вечере с неказистым на вид старшим лейтенантом, пригласившим ее танцевать. И не задумываясь - а к чему все это?
– она согласилась на его настойчивую просьбу еще встретиться на танцах. Тогда ей казалось, что так просто встречаются и ее подруги. Ей было забавно слушать его признания в любви, она смеялась и не верила. Но он с каждой встречей был все более раздражительным и настойчиво предлагал пожениться. Она же и слушать не хотела о замужестве. Ей надо было заканчивать институт. И просто все это было ей ни к чему; она даже не знала, любовь ли это. Ей и без него жизнь казалась прекрасной, и она начинала тяготиться встречами с ним. Наконец они поссорились, и он уехал служить. Она даже, обрадовалась такому счастливому исходу и вскоре забыла о нем и его навязчивой любви. Только подруги изредка в шутку напоминали ей о незадачливом ухажере и оправдывали ее тем, что люди они разные по характеру и что старшего лейтенанта влекло к ней просто как к красивой девушке. Она и сама так думала. Но вот он приехал как-то внезапно. Свалился как снег на голову. Пригласил прогуляться с ним, и долго ему пришлось упрашивать ее: идти с ним не хотелось. Но все-таки было приятно слушать его пылкие признания и уверения, и она согласилась из-за любопытства пойти с ним в ресторан. И потом прокляла и тот день, и тот час, и те самые позорные в ее жизни минуты, когда она все это приняла за любовь. И тогда, потеряв веру в какие-то сильные чувства, о которых говорили ей подруги и о чем она так много читала в романах, она вынуждена была выйти замуж за него. Потом появились дети, и она окончательно охладела к нему, вызвав унизительную ревность, которая перешла в непрерывное истязание день за днем. И если бы не война, она ушла, убежала бы от него даже с детьми.

Война, гибель детей пришибли, ожесточили ее. И до встречи с раненым Канашовым она не могла и помыслить о мужчине, о своем несбыточном счастье, жажду которого разбудил в ней этот человек: только его могла она принять за мужа и друга. Но между ними все еще оставался тот, не любимый ею, отрезанный, как черствый ломоть, законный муж, о котором она после гибели детей думала, как о тяжело раненном, только с жалостью. Из-за этой жалости и опасения, как бы не нанести ему удар, она вынуждена была пока скрывать от него, что нет у него теперь ни жены, ни детей.

Канашова также одолевали мысли. Он теперь не сомневался, что любит только ее и может любить только такую женщину-друга. Мать Наташи оставила в его сердце добрый след. Простая, ласковая подруга жизни, она делила с ним и радости и невзгоды, но слишком коротким было их семейное счастье. И многим хорошим Нина напоминала ему сейчас первую жену. Была и вторая жена, но о ней и вспоминать неохота, как о тяжелой болезни. И вот судьба свела его на дорогах войны с Ниной. С явным недоверием и даже презрением встретил он ее: «Тоже красивая, как та артистка!…» Но она задела, его за живое и тем, что спасла ему в окружении жизнь, и своим независимым поведением, честностью и самоотверженностью. И хотя она по характеру бывает порой задиристой без причины и даже капризной, но даже эти слабости никогда не вызывали в нем чувства противоречия, а только возбуждали одно чувство - прощения. У Нины ясные, правдивые глаза. По ним он всегда может узнать, о чем она думает, что ее огорчает или радует. В них он, как в перископ, видел ее душу. Доверяя ему, она открывала честно свое сердце, не оставляя в нем темных закоулков. А сердце у нее было большое и щедрое. И любила она и ненавидела всей душой, отдаваясь своим чувствам сполна. Он очнулся, бережно и властно положил свою руку на плечо Аленцовой, как будто она собиралась уходить от него куда-то, а он не допускал и мысли о том.