Чтение онлайн

– В армии всё должно быть убого и однообразно, - на распев своим басом глаголил знаток казарменного быта.

Напоследок я оставил самое трудное и неприятное – умывальники и туалет.

Сперва вымел и промыл пол душевой. Потом вытер стёкла зеркал, используя при этом старые газеты «Советской Беларуси». Вымыл тазики, вычистил щётки и метёлки. Перейдя в туалет, вспомнил наставления странного рядового из первой роты времён «карантина» и употребил всё на практике.

Мирон весьма прохладно оценил мои старания, но как ни странно разрешил перекурить, обходя стороной наш всеобщий запрет.

– Иди на ступеньки, только присядь за ёлочками, чтобы огонька из дали не было видно и покури, а потом отправляйся спать.

Я быстро сбежал вниз по лестнице, открыл дверь, соскочил со ступенек в сторону к деревьям и, присев на корточки, насладился крепким ароматом дешёвых сигарет. Снег падал большими комьями, образовывая вдоль казармы разухабистые сугробы и было что-то завораживающе-умиротворённое в этой мёртвой тишине. Горел свет от фонарей, я смотрел на небо. Ограничения и неуставщина вызывали во мне такое отвращение и уныние, что я уже и не помнил, когда последний раз улыбался, а сидя там, на корточках по колени в снегу, на моём лице расползлась довольная ухмылка, то ли отчаяния, то ли мимолётного удовлетворения.

Поднявшись обратно в роту, я тихо направился к своей койке, сел на стул и снял берцы. Размотав портянки, я увидел свои белые и распаренные от пота ноги. Снял ремень и вместе со штык-ножом спрятал его под подушку. Как только моё тело приняло горизонтальное положение, я мгновенно погрузился в сладчайшее из всех когда-либо забвений. Потом меня резко, казалось, совсем сразу затрясли, и я увидел перед собой уставшее лицо Мирона.

– Вставай!

Воробьёв уже удобно располагался на своей койке, распевая себе под нос какую-то дурацкую песенку.

Лишь встав на тумбу и, присматриваясь сонными глазами к часам над дверью канцелярии, я понял, что проспал всего полтора часа. Но и это было определённым успехом. Ноги ныли от непонятной боли, и я едва сдерживал себя, чтобы не рухнуть от усталости на пол перед Мирошиным.

– Угощайся, - сказал он немного погодя.

Я посмотрел на стол дежурного. На нём лежали нарезанные куски черняги с толстым слоем намазанного тушняка, а рядом горячая кружка кофе.

– Да бери ты, чего стоишь?!

Я нерешительно сошёл с тумбы, быстро схватил бутерброд в руку и тут же проглотил его, стараясь не обронить на пол ни единой крошки. В животе мышь повесилась, а такое роскошество было сродни глотку воды в пересохшем горле.

– Меня вот в своё время никто не жаловал такой почестью, но я всегда скептически относился к «дедухе».

Я покачивал головой и запивал второй бутерброд сладким кофе.

– Вот скажи мне, разве справедливо получается?
– философствовал Мирон. – Я по образованию электрик, а ты у нас кто, учитель, да? И вот стоишь ты на тумбе, препод, не спавши, злой на всё и всех, а я сижу тут за столом и «на кости» могу тебя поставить и прокачать, если захочу.

– Абсолютно несправедливо, - ответствовал я. – Вообще, как по мне, так служить тем, у кого вышка, совершенно недопустимо. Ну, полгода ещё куда не шло.

– Я вижу, ты парень нормальный, кроткий, не возбухаешь особо, чё тебя трогать? А бывают же деловые, я, мол, на районе королём ходил, а тут ещё пахать буду. Таким здесь сразу смерть, унижение и прочие беды. И у вас в периоде таких хватает. Я слышал, тебя старшим поставили? Так вот, если хочешь порядка, собери свой период и внятно им всё растолкуй, потому что скоро у вас начнутся тяжёлые времена.

Догадывался ли я тогда, о чём мне говорил Мирон или? Вряд ли. Мой желудок был сыт и его грел горячий кофе, на время успокаивая мои мысли и протесты по этому поводу.

***

Первым меня отправили и в наряд по БВП. Не знаю, либо подготавливали к сержантским лычкам, чтобы я быстрее осваивался, как старший в своём периоде, либо это была всего лишь очередная случайность.

БВП расшифровывалось, как Беларусская Военная Прокуратура и находилась она на пятом посту, входящем в охрану караула.

После отбоя перед сном я наскоро выучил свои обязанности, благо там было пару абзацев, и с тревогой погрузился в сон. В наряд со мной поставили «деда» ефрейтора Бороду. Накануне ко мне подошёл Потапенко и сказал:

– Не переживай, Борода «дед» нормальный, ты ему только в буфете купи чего вкусного и не лезь со всякими расспросами, а то он тебя живо на кости поставить, так до вечера и простоишь. Надо, сам спросит.

Утром после пайки мы пошли напрямую через мойку «стелса» и направились к курилке. Вторая рота ушла на «физо». Борода, засунув руки в карманы, вальяжно расселся на скамье, я стал возле урны. За спиной, в вещмешке с каждым моим телодвижение погрёмывали котелки.

– Ты садись, малый, покури, - отвесил мне ефер.

– Нашему периоду запретили курить, - честно признался я.

– Я разрешаю, кури.

Конечно, я присел и за минуту выкурил сигарету. В голову ударил никотин, сладострастно разлившись теплом по моим лёгким.

Через минуту к курилке подъехал «уазик», и мы запрыгнули в его по-армейски уютный салон.

Ехали по городу, и я впервые за эти полтора месяца с такой любовью и тоской смотрел на всё происходящее, что у меня, поневоле, сжимались от злобы зубы. Люди не спеша шли по своим делам, машины ездили в разных направлениях, и зависть за всех них, уничтожающе съедала меня изнутри. Ограничение свободы и действий давала о себе знать.

Приехали на место, где-то через полчаса. Зашли с чёрного входа в двухэтажное здание, и направились в маленькую комнатушку два на четыре метра. В комнате стоял стол, на столе два монитора, на одном камера выходила на шлагбаум, на другом смотрела на входную дверь в корпус. Нашей задачей было поднимать шлагбауму, если подъезжали машина, и открывать входную дверь, если подходили люди. Посторонних там не было, поэтому нам смело можно было пропускать всех посетителей. Борода моментально погрузился на стул с боку от мониторов, достал телефон и включил какой-то фильм, меня же, как молодого, посадил за управление.

Первых часа два я сидел смирно, то и дело нажимая на кнопки. От потока людей и машин, спать не хотелось, но ближе к обеду стало рубить. Борода молчал, а я, помня предостережения Потапа, помалкивал.

В двенадцать часов к корпусу подъехал пищевоз. Я вышел с котелками, взять нам пайка.

– Мне супа не бери, возьми второе и белого хлеба с киселём, себе бери, что хочешь, - дал мне указания усталым голосом ефрейтор.

На пищевозе приехал младший лейтенант Секач, командир первого взвода второй роты охраны, за которым я и был закреплён. Набрав нам еды, себе я положил двойную порцию первого и второго, жрать смерть как хотелось, зашёл за «уазик» покурить с водителем из «автобата». Секач вылез из кабины и подошёл к нам, некоторое время молча рассматривая меня, смеряя ростом. Это был коренастый парень лет двадцати трёх со скуластым квадратным лицом, как и у лейтенанта Левковича, с большими детскими глазами и со шрамом посредине лба.