Годзилла
Шрифт:
После Тавстуя в бой вступал Кесарчук и в тот раз выбрал меня. В моей голове ещё гудело от нокдауна и я особо не воспринимал толчки и выпады сержанта в мою сторону, но когда он нанёс мне удар с ноги, метя в живот, а попав в мой блок и раскрошил циферблат часов, которые мне подарили родители ещё на прошлое день рождение, аффект овладел мною целиком.
Я не помню, кто и как снимали меня с этого высокомерного павлина. На подмогу бросились все, но успокаивающая подача Секача под дых, вернула меня в прежнее состояние.
За мой срыв нас поставили на кости, однако пацаны смотрели в мою сторону без осуждений, лишь пересказывая, как Кесарь едва не обделался, когда я слетел с катушек и навалял ему по самое не хочу.
Оказывается, я нанёс около пяти ударов по его наглой роже и много, очень много ударов по корпусу и все в течение десяти секунд. Стоя на костях в бытовке, мы слышали, как Секач надсмехался над Кесарем в бодряке, мол слабак, тебя “слон” отделал. Кесарь молчал.
***
Я не помню дней, даже самых сытных, когда мне удавалось сделать более-менее удачную вылазку в министерский кафетерий или работая на дровяном, обязательно при этом навещав по разрешению Пушки чифан, не считая походов на КПП, когда я отъедался харчами знакомых, чтобы мне совершенно не хотелось есть. Жрать пёрло всегда, дико, до одури и нервных срывов.
С реабилитацией Секача в роли начкара, контроль за нами ужесточился и я почти не смел покидать караульное помещение под страхом разоблачения. В роте дела обстояли ещё хуже. Мы ждали от завтрака до обеда, от обеда до ужина, от ночи, подобной короткому бреду, до завтрака, вертясь, как белки в колесе этого бедственного положения.
Я ни как не мог привыкнуть к промежуткам между приёмами пищи и порой мне казалось, что нам не дожить до столовой. Живот скрючивала от острой желудочной боли, которая словно съедала меня изнутри.
В тот вечер на ужине нас снова подорвал Кесарь и лишь некоторые успели закинуть в рот пару ложек остывшей перловки. Мы были злыми, уставшими и полностью опустошёнными.
В роте в наряд заступил сержант Гнилько и Воробьёв с Лакусем. Уборку в расположении им уже давно было делать не положено и дежурный запрягал наш период, первых попавшихся, без разбора. Указали на нас с Гурским. Отправили сперва подметать взводники, а потом кабинет заместителя комбата по батальону капитана Головача.
К нашей радости, протирая пыль с полок, на которых стояли книги, в основном на военную тематику, мы обнаружили банку с сахаром. В шуфлядке отыскали ложку и по очереди стали закидывать этот спасительный песок в своё изнывающее нутро. Сахар немного утолил пищевые рецепторы и на непродолжительное время успокоил чувства голода. Мы съели примерно по десять столовых ложек, на половину опустошив банку.
– Паливо, - только и сказал я.
– Забей, если завтра схватятся, официально дневальные не мы, пусть с Гнилого спрашивают, - успокаивал Гурский.
Убирая душевую, я увидел в мусорном бачке пол буханки черняги.
Руцкий достал её, повертел в руках и с горечью швырнул обратно.
– Вот уроды...
Я проклинал этих мразей, всех вместе взятых, способных выбросить хлеб, пусть даже чёрствый.
“Гэта беларусы?”
***
В карауле влетел. Плохо ответил статью на разводе министерскому полкану и от всеобщего негодования “фазанов”, что предвещало неминуемую прокачку, стоячий караул, запрет на курение и сон, нас спас ротный Вера, заступив с нами начкаром. В караулке он лишь сказал мне сто раз переписать статью. Сперва я думал, что смогу осилить его приказ. Писал стоя у двери, но постоянная уборка помещения и иные указания, существенно замедляли этот процесс. Статью, состоящую из двухсот знаков я дублировал около двадцати раз и под конец наряда решил, что Вера забудет о моём наказании. Но ротный оказался весьма злопамятным человеком и на подведении итогов следующим утром спросил о выполнении поставленной задачи. Я протянул ему исписанные листы и честно признался, что статью переписал только двадцать раз.
– Плохо, товарищ солдат. Объявляю тебе выговор в виде трех нарядов в не очереди. Заступаешь сегодня же, и желательно я завтра не буду наблюдать тебя в канцелярии с переписанной двести раз статьёй.
Лакуся тут же сняли с наряда и меня поставили вместе с Воробьём и дежурным Вилей.
Неспящие сутки растянулись в новый гнёт по роте. Практически весь день я провел на тумбе, сходя с неё, отправляясь в столовую, давал отдохнуть ногам и не спеша ел пайку, просиживая за столом около получаса, набирая щедрый паёк в двойном размере.
После отбоя один принялся драить расположение, благо небольшой опыт в этом деле у меня уже имелся.
Виля особо не ерепенился и не придирался, я сделал всю работу к трём ночи и меня отбили.
Подорвали, правда, через сорок пять минут. Моё тело было обессилено и, встав на тумбу, я думал, что упаду в обморок. Виля разложил на столе тушняк с чернягой. Вспомнив Мирона, я подумал, что мне перепадёт немного угощения, но Виля молча употребил весь харч в себя и я остался с носом.
В невозможности написать и раза злополучную статью, я с виноватым видом предстал перед Верой.
– Триста раз мне напишешь, боец, понял?
– безразлично сказал в мою сторону ротный.
– Так точно, товарищ капитан, исправлюсь, - вяло промямлил я.
Отбившись через две ночи, я мертвецом свалился на койку и натуральным образом умер, погрузившись в беспамятство.
***
В конце апреля всем младшим сержантам добавили по лычке. Кесарь, Виля, Едловец, Пушка и Тавстуй в одночасье сделались сержантами. Сержанты Потам и Гнилько получили старших. Гонору в них значительно прибавилось и мы стали готовить себя к новому периоду беспробудных мук, подкрепленные событиями февраля-апреля.
В караульном “уазике” Кесарь сходил с ума, разговаривая сам с собой, выражая явное желание перетрахать всех баб в Минске.
– В отпуск тебе, Серёга, надо, совсем крыша поехала, - говорил автобатовский водила, посмеиваясь от его бзиков.
– Двадцать восьмого еду в Брест, комбат уже подписал приказ...
Мы сидели с Лесовичем на задних сидениях и по нашим телам прошла приятная дрожь облегчения, словно нас освободили от бремени тяжёлых цепей, которые вросли в нашу кожу. Мы переглянулись и обменялись с ним радостными улыбками. Наша психика была на грани и такая новость, внезапно свалившаяся на наши измученные плечи, поражала своей нереальностью.
Кесарь не обманул, и утром 28 апреля ушёл в отпуск на двадцать один день, ознаменовав тем самым окончание тяжелейших трёх месяцев беспредела и полной неуставщины. Мы все свободно вздохнули и вступили на новый для нас неведомый и пугающий этап службы.
МАЙ
В караулку вторым разводящим поставили сержанта Едловца. Это был один из самых спокойных сержантов. Некоторое время он пыжил, но только для того, чтобы въехать в процесс. По сравнению с Кесарем это была "бабушка божий одуванчик". Потом он стал разрешать нам курить. В караульном “уазике” не было никаких костей, кросов по четвёртому посту и прокачки в самой караулке. С ним даже было о чём поговорить, Едловец был почти моим ровесником (на год младше). Беспредел прекратился. Секач, правда, на первых порах предпринимал попытки по возобновлению «бойцовских клубов», но единственный его сторонник и вдохновить в этом деле Кесарь, отсутствовал. Тавстуй и Едловец отдавали предпочтение сну, а ПНК Потам как-то вообще заявил:
– Товарищ лейтенант, оно вам надо, малейший косяк и вас опять отстранят, ещё повезло, что никто не стуканул, это ж труба…
***
Май ознаменовался ещё одним событием. Как и в случае с Кесарем для нас стало полной неожиданностью отставка ротного Веры. Закончился его контракт и он принял единственное здравое решение, бросить военное ремесло. “Фазаны” поговаривали, что у него появился свой бизнес и он с головой погряз в этом деле. Новым ротным назначали старлея Студнева. Я видел, сидя на взлетке во время информационных часов, как он присматривался к роте. Вера водил его по расположению и обо всём рассказывал, с лёгкостью передавая ему свои знания и умения. По всем “фазанам” было видно, что это событие их сказочно радовало, а сидящий возле меня ефрейтор Курюта, сказал: