Чтение онлайн

— Просто выгода. Рациональный расчёт. Понимаю, — усмехнулся Саратеш, но в усмешке не было злости. Была усталость.

— И если ты подашь прошение… если она тебе хоть немного нравится… — я намеренно сделал паузу. Сар вздрогнул, и кончик его сигареты ярко вспыхнул в темноте. — … то не будет ни ревности, ни конкуренции в том смысле, как ты это понимаешь. У Юли… у неё большое сердце. И нестандартное мышление. Она добра, Саратеш. И я уверен, что не позволит нам… делить её. Юля найдёт способ сделать так, чтобы мы были союзниками, а не соперниками.

— Ты так уверен в этом, — протянул Сар язвительно, но я слышал подтекст — недоверие не ко мне, а к самому понятию. — Только вот у меня, Гросс, нет шансов. Я калека. Изгой. Максимум, на что я ей нужен, — это для защиты и пополнения её счета. Тебя будут любить. Меня — использовать.

В голосе Саратеша прозвучала такая знакомая, выстраданная горечь, что у меня сжалось сердце. Он говорил не о Юле. Он говорил о своём опыте. О всей своей жизни. О своем клане.

— Юля не такая, — тихо, но твёрдо сказал я.

— Возможно, — он пожал плечами. — Но во мне, увы, нет такой твоей слепой уверенности. И давай без иллюзий. Что потерял ты? Корабль? Команду? Статус? Ты всё это можешь вернуть. А что потеряю я, если решусь на эту… авантюру?

Сар повернулся ко мне, и капюшон слегка съехал, открыв бледное, измученное лицо с горящими в темноте серыми глазами.

— У меня есть лаборатория. Мои патенты. Моя независимость, выстраданная кровью и годами одиночества. Сотни заказов, которые дают мне кредиты и влияние, не требующее преклонения перед Советом или кланами. Поставить всё это на кон ради… возможности? Нет. Я останусь при своём.

— Трус, — вырвалось у меня без злобы, скорее с досадой и разочарованием.

— Нет, — Саратеш покачал головой, и в его взгляде мелькнула та самая давнишняя боль. — Просто не верю. Вот и всё. Если я не был нужен собственной матери, то зачем я буду нужен какой-то землянке? Пусть даже очень… хорошенькой и очаровательной?

Он произнёс последние слова с таким надрывом, что стало ясно — Сар уже проиграл самому себе. Он уже впустил Юлю в свое сердце. И теперь отчаянно пытался защититься от собственных чувств, выстраивая стену из железной логики и прагматизма.

Я замолчал. Если его чувства к Юле недостаточно сильны, чтобы перевесить риск, то такой муж нам не нужен. Ей нужен не кхарец, а мужчина, который будет сражаться за неё не из долга, а по велению сердца.

— Видимо, я ошибся, — прокашлялся, отводя взгляд. Горечь во рту была не от его слов, а от краха одного из моих хитроумных планов по защите будущего. — Тогда просто привези её завтра в суд. Вам обоим нужно будет выступить.

— Я так и не понял, зачем её вообще туда везти, — фыркнул Сар, снова пряча лицо в капюшон. — Там будет полно кхарцев. Её энергополе большое, но стресс, чужие эмоции… Вероятность, что ей станет физически плохо очень велика.

— Беспокоишься за Юлю? — я не удержался, и в голосе прозвучала та самая, не до конца задавленная ревность.

— Нет, — отрезал Саратеш резко, почти зло. Потом выдохнул. — Я привезу её. Не переживай, адмирал. Вернётся к тебе твоя космическая целая и невредимая.

Сар развернулся и растворился в темноте переулка, не попрощавшись. Я остался стоять один, втягивая в лёгкие холодный, промозглый воздух подземного города.

Завтра. Завтра я увижу её. Обниму. Удостоверюсь, что она в полном порядке. И тогда, возможно, ад внутри меня поутихнет.

Ненадолго.

Потому что я знал — битва за её жизнь и наше будущее только начиналась. И самый опасный враг был не снаружи. Он был внутри нас, внутри нашей системы. В наших страхах, ранах и в той любви, которая была одновременно и спасением, и самой большой уязвимостью.

Юлия

Саратеш разбудил меня очень рано. Я открыла глаза и мир обрушился на меня не просто с похмелья, а с похмелья души. Физически было мерзко: сухость во рту, тяжесть в голове, ломота в мышцах от неудобной позы на диване. Но морально было в тысячу раз хуже. Память, ясная и беспощадная, накатила ещё до того, как я полностью пришла в себя.

Я всё помнила. Каждую деталь: темную гостиную, запах ароса, неподвижность Сара под моим поцелуем, его крепкие руки, что держали бережно, лёд в его голосе…

А потом я тихо плакала, чувствуя его присутствие рядом. Глупо надеется, что Саратеш этого не слышал? Какой же позор!

Потом я винила себя. Наивная, глупая дура! Решила, раз все местные мужчины помешаны на женщинах, то и Саратеш, такой раненый и одинокий, клюнет на банальное внимание.

Идиотка! — шипел внутренний голос, и это слово отдавалось болью в висках.

Когда я наконец вытащила себя из постели и побрела в ванную, Саратеш уже был на кухне. Он был… другим. Не тем язвительным кхарецем, что встречал меня с улыбкой каждый день. Сар был… статуей. Совершенно спокоен, холоден, отстранён. Он не язвил, не подкалывал, даже не смотрел в мою сторону. Просто указал подбородком на сложенное на кровати платье и маленькую коробочку.

Платье оказалось длинным, струящимся, цвета морской волны — невероятно красивым и чересчур праздничным, словно я собиралась не на слушание в суд, а на бал. Я надела его, чувствуя, как ткань, холодная и скользкая, словно саван, обволакивает кожу. Возмущаться не стала. Раз нужно надеть это, я надену.

За завтраком Саратеш кинул на меня один-единственный, нечитаемый взгляд, когда я вошла. Ни комплимента, ни колкости. Пустота. Он пододвинул тарелку с завтраком и уставился в окно. Тишина между нами была густой, липкой, как смола.

— Я… я хотела извиниться за вчера, — выдавила я наконец, хотя каждое слово рвало мне горло изнутри.

— Не нужно, — Сар перебил меня, не глядя. Потом натянуто, неестественно улыбнулся уголком рта. — Просто забудь.

Просто забудь.

Как? Забыть Сара? Вкус его губ — сухих, неподатливых, но таких манящих? Тяжесть его живой руки на моей талии, пальцы, выводившие на коже тайные, бессмысленные узоры? Запах его дыхания — смесь крепкого ароса и сладковатого дыма электронных сигарет? Забыть его дерзкий ум, его ярость, его боль, которые за эти две недели стали для меня важнее, чем должны были?

Или забыть только моё позорное, жалкое нападение? Мою попытку вломиться в его крепость с пьяной бравадой, которую он, разумеется, принял за глупость и отчаяние?