Чтение онлайн

— Принесешь мне ещё одну заколку, пожалуйста? — попросила Юля. Она просила! Не приказывала. Не требовала. И глядя на неё, я наконец осознал источник её силы. Не в энергополе. Не в женской сущности. Ее сила была в простой… искренности. Юле не нужны были приказы и истерики. Её улыбка, её взгляд, её простое «пожалуйста» разбивали любые стены. Одна её улыбка — и ты готов был разрушать миры.

И я был готов.

— Энор, — она обернулась ко мне и тут же, словно спохватившись, кинула взгляд на лестницу, где скрылся Гросс. — Господин Новски, я начну, а вы подхватите. Ваше участие важно…

Я пересёк расстояние между нами одним шагом, нарушив все границы. Моя рука сама потянулась и подхватила прядь её волос, упавшую на плечо. Я поднёс локон к лицу, вдыхая запах шампуня и чего-то цветочного.

— Что… что ты делаешь? — она вырвала прядь, отпрыгнув назад, как ошпаренная. — Не надо.

— Не надо что? — прошептал я, зная ответ, но жаждавший услышать его из её уст. Видеть, как её зрачки расширяются, как дыхание сбивается, как тонкие пальцы с бесцветным, скромным маникюром дрожат.

— Не надо трогать меня. И… так близко подходить тоже не надо, — шёпот Юли был полон паники и чего-то ещё. Чего-то, что заставляло мою кровь бежать быстрее. Я волновал её так же, как Юля сводила с ума меня.

— Не могу, — прохрипел в агонии.

— А ты смоги…

— Ю, так нормально? — из столовой вышел Саратеш. Она отскочила от меня, как от огня. Взгляд Алотара скользнул по мне, и в нём не было даже ярости. Было холодное, убийственное презрение и понимание.

— А? — она растерянно посмотрела на мужа. — Да, всё отлично! Давайте начинать.

И после этих слов я перестал существовать для самого себя. Я стал лишь наблюдателем, призраком, жадно впитывающим каждую её частичку. Я смотрел, как Юля садится на диван, берёт в руки камеру и преображается. Голос становился звонким, уверенным, профессиональным. Взгляд — озорным и цепким. Юля была в своей стихии. И я видел эту женщину теперь с новой стороны — не бизнес-леди, не нежную жену, а… актрису. Проповедницу. Лидера. Юля говорила в камеру, смеялась над своими же шутками, жестикулировала.

Юля не играла роль. Она жила в ней.

Эта женщина была до странного гениальна. Инстинктивно чувствовала кадр, свет, эмоцию. Я, архитектор «Единения», потратил десятилетия, чтобы научиться создавать иллюзию искренности. Юля же просто была искренней. И в этом была её разрушительная, божественная сила.

Когда подошла моя очередь съемок, я… пытался. Но моя натура — расчётливая, сдержанная, скрытная — не могла сравниться с Юлиной спонтанной, солнечной искренностью. Если у неё всё получалось с первого дубля, я тупил, мычал, чувствовал себя деревянным болваном под прицелом объектива и её оценивающего взгляда.

А потом началось безумие. Смена нарядов, локаций, образов. Она металась по дому, то серьёзная и собранная, то смеющаяся до слёз, то несущая какую-то милую, земную чушь. И всегда, всегда рядом с ней был кто-то из них! Мужья подавали ей воду. Поправляли прядь волос. Шутили. Касались её плеча, талии, шеи. И каждый раз, когда её губы касались щеки Гросса, или когда она, смеясь, прижималась к плечу Алотара, во мне что-то отмирало. Я глотал её эмоции, как яд, и наблюдал за их вольностью с болезненным, извращённым сладострастием, шепча себе мантру: не моя, не моя, не моя.

— Твой комм, — рядом возник Аррис.

— М? — я отвел взгляд от Юли, от этого живого костра, у которого мне никогда не согреться.

— Твой комм разрывается, — повторил Тан.

Я опустил взгляд на запястье. Устройство вибрировало с такой настойчивой, злой частотой, что можно было принять за предсмертную агонию. На экране имя, от которого похолодела кровь.

Силия.

Мое жестокое, безжалостное напоминание о том, кто я на самом деле.

Раб.

Красиво одетый, богатый, влиятельный раб на позолоченной цепи. И сейчас цепь звякнула, холодным металлом прикоснувшись к коже. Звонок был не просто вызовом. Это был окрик хозяина, требующего, чтобы пёс вернулся на место.

Я посмотрел на Юлю. Она, не подозревая ни о чём, что-то с жаром объясняла Саратешу, размахивая руками, её красные волосы пылали в лучах Кхар.

И я понял, что готов сжечь весь свой мир дотла ради одного шанса услышать, как Юля скажет мне «пожалуйста». Ради одного прикосновения, которое не будет кражей, а будет правом.

Но цепи держали крепко. И звонок на комме звучал как похоронный звон по всем моим немым, безумным надеждам.

Юлия

После съемок я чувствовала себя невероятно уставшей и… собой. Той самой Юлей Соколовой, что встречала питерские рассветы за столом, обложенным камерами, техникой, накопителями, кружками с недопитым кофе, пустыми банками энергетиков. Сегодня был день, когда моя сущность наконец-то была удовлетворена реальностью.

Скоро мы запустим «Голос» и мир измениться. Не только мой мир, я надеюсь, но и мир каждого кхарца, который посмеет зайти в наше приложение.

— Устала? — голос Ильхома прозвучал тихо. Его сильные, тёплые пальцы принялись разминать мою ступню.

— Очень, — я искренне улыбнулась мужу, потягиваясь на огромной кровати. — Почему ты не ложишься? Где Саратеш?

— Мы с Саром и Аррисом проследим за дроидами и сами уберем твои горшки, — в его улыбке сквозь усталость мелькнула привычная, любящая насмешка. — Вдруг что-то разобьют? Боюсь, заставить Сара что-то сажать снова будет равносильно подвигу.

Я рассмеялась, вспоминая ту эпическую битву за сад. Саратеш тогда обогатил мой словарный запас такими кхарскими ругательствами, что даже чип в голове закоротил, пытаясь перевести.

— Спи, моя космическая, — Иль поправил одеяло, его теплые и шершавые губы коснулись моего лба. — Мы скоро придём. Если не уснёшь до этого, то придётся к тебе приставать.

— Сплю уже! — закатила я глаза и перевернулась на бок, посмеиваясь. Ильхом нежно, почти игриво шлёпнул меня по попке через одеяло, и вскоре его шаги затихли за дверью.

Сон не шёл. За физической усталостью клубилось другое гнетущее чувство. Стыд! Горячий, обжигающий, липкий стыд перед моими мужьями. Перед Ильхомом, чьи руки только что заботливо растирали мои ноги. Перед Саратешом, который сегодня терпеливо перетаскивал горшки по моей прихоти. Я не сделала ничего! Ни одного по-настоящему запретного шага. Но в моём сердце уже зияла трещина, и имя ей было — Энор Новски.