Чтение онлайн

Роберт Львович бодро набрал новый номер:

— Зиночка, приветствует вас пламенный поклонник и вечный раб. Да, Роберт Львович. Конечно, интересуюсь. Конечно, Кисловодском. Ах, вы еще не говорили? А я со своей стороны уже отстрелялся, можете доложить шефу. И вы не забыты. Что? Одежка? Нет вопроса. Обувка? Тоже заметано… А я жажду, Зиночка. Жажду погрузиться в нарзан, прогуляться по терренкуру и послать вам открыточку с видом Храма воздуха. Целую ручки.

Тут необходимо одно пояснение. Дело в том, что Роберт Львович вознамерился сразу же после больницы отправиться в санаторий. Приближался конец года, а за Робертом Львовичем числился неиспользованный трудовой отпуск.

Но отпуск отпуску рознь. Он может быть пустым и бессодержательным, после которого остается в памяти только изжога от поджаренных на плохом маргарине санаторных котлет, и таким насыщенным, что дает запас впечатлений на целый год. Ясно, Роберт Львович презирал первую разновидность отпуска и жаждал второго, насыщенного. Потому-то и собирался в Кисловодск. И не в какую-нибудь возникшую еще в нэповские времена «Кузницу здоровья». Он стремился попасть в самый лучший санаторий, где собирается весь бомонд, где спальни как княжеские покой, столовая словно монастырская трапезная, а в каждой официантке такая же бездна очарования, как и в молоденькой монахине-послушнице. Вот о какой здравнице мечтал Роберт Львович. Но пока дело у него двигалось туго: где-то заедало, в каком-то звене длинной цепочки не контачило.

Роберт Львович крупными шагами ходил по палате и возмущался:

— Они мне предлагают Судак, понимаете?! Какой кошмар! Будто я пахарь голубой нивы, как говорят по телевизору, или страдающий ревматизмом отставной боцман с рыболовного траулера. Заткнуть меня в такую глухомань, куда ни один крымский баклан не залетает. Скажите, похож я на боцмана?

Мне приходилось сознаваться, что совсем не похож.

— Или того поганее, — продолжал мой сосед. — Говорят мне: «Поезжайте на Арал». — «А что там хорошего?» — спрашиваю. «Как же, говорят, разве вы не видели фильм «Белое солнце пустыни»? Ласковые бризы, жгучие небесные лучи, песчаные дюны». А зачем мне, спрашивается, дюны и барханы? Не верблюд же я, в конце концов!

Все больше распаляясь, Роберт Львович метал громы и молнии против бездушных чинуш, которые ставят палки в колеса, не хотят, чтобы он отдохнул, где ему правится. А конкретно: в кисловодских то ли «Синих камнях», то ли «Красных скалах». Ведь именно сюда съезжаются крупные работники, светила науки и искусства, от которых можно узнать последние сногсшибательные новости, услышать тонкие анекдоты, где можно обзавестись интересными знакомствами, какие будут вызывать у сослуживцев чувство острой неутолимой зависти. Если нужно, в запальчивости говорил мне Роберт Львович, то он обзвонит всю Москву, а своего добьется.

Лишь приглашение к обеду прервало этот страстный монолог. Мы шли хлебать наш протертый суп. Постепенно гневные черты на лице моего соседа разгладились, и появилось почти блаженное выражение. Приближался послеобеденный, то есть звездный, час Роберта Львовича. В то время, когда, отведав морковных котлет, все больные отдыхали, он блаженствовал: долгие шестьдесят минут никто не мельтешил у него перед глазами, никто не мешал. Можно было поговорить основательно, не спеша.

А тем для разговоров, помимо основной — путевочной, у него множество. Самых разных. И угадать их не составляло труда, лишь только до меня доносилось начало разговора.

— Алло, Рубен! В вашей конторе еще мечут икру?

Сомнений нет: кому-то нужно срочно достать несколько баночек кавьяра.

— Валентин! Тебя случайно не задрали хищные рыси и не выцарапали глаза чернобурки? Тогда порядок…

Требуется укоротить (удлинить) дубленку, а может быть, поставить на пальто новый воротник. И Валентин способен это устроить.

Возможно, кое-кто из читателей примет Роберта Львовича за элементарного доставалу. Ошибка! Хотя доставание, проталкивание в телефонной деятельности моего знакомого и занимало солидное место, но им одним не ограничивалось. Роберт Львович по телефону советовался и, в свою очередь, давал консультации по житейским вопросам, информировал и информировался сам, улаживал возникавшие неурядицы и конфликты, а зачастую даже вел дискуссии по широкому кругу морально-этических проблем.

Как-то так случилось, что, несмотря на почти трехнедельное совместное проживание, я так и не узнал, чем занимается мой сосед по палате, где служит. Сам он мне не сказал, а спрашивать было неудобно. Впрочем, этого и не требовалось, я совершенно самостоятельно определил, что он из себя представляет. Роберт Львович, выражаясь языком аборигенов Севера, был телефонным человеком. Потому что, в отличие от всех нас, простых смертных, относящихся к телефоноговорению лишь как к удобной форме общения, телефон для него был идолом, божеством, единственным средством самовыражения и самоутверждения на нашей бренной земле. Перефразируя известное изречение, Роберт Львович мог бы сказать о себе:

— Я говорю по телефону, значит, я существую.

Поистине он олицетворял собой удивительный симбиоз человека и телефона. Казалось, что маленький трезвонящий пластмассовый ящичек — прямое продолжение организма Роберта Львовича. Случалось, что наш больничный телефон, не выдержав чудовищной нагрузки, выходил из строя, тогда резко ухудшалось состояние моего соседа. Он лежал в постели не вставая, бледный, осунувшийся, и дежурная сестра в такие дни долго хлопотала вокруг него с грелками и горчичниками. Телефон включался — и больной оживал.

— Привет, душка! Сверкают ли по-прежнему твои карие глазенки? И не унес ли тебя какой-нибудь покупатель в рулоне обоев? А?

Нужно добыть для какого-то опять же нужного человека сверхмодные и супердолговечные обои. А о глазенках сказано просто для лирики…

Рано утром Роберт Львович, еще держа под мышкой градусник, выписывал на чистый лист своей записной книжки фамилии тех, с кем намеревался сегодня разговаривать по телефону, и ставил возле каждой черточку: —. И если результат разговора был положительным, перечеркивал ее. Получался крестик, знак плюса: +. А вечером подсчитывал количество плюсов и минусов. Если плюсы преобладали, то он радовался, как прилежный ученик полученным пятеркам. Ну, а когда набиралось многовато минусов, то у него немедленно подскакивало давление.

Персонал нашего отделения привык ко всему этому. Если процедурная сестра не обнаруживала Роберта Львовича в палате, то, не задавая никаких вопросов, молча шла в телефонную будку и делала ему укол там. А лечащий врач во время обхода обычно говорила:

— Няня, сходите в будку, оторвите Роберта Львовича от телефона. Я хочу его посмотреть, измерить давление.

Так продолжалось три недели. Я выписался из больницы и оставил Роберта Львовича почти совсем выздоровевшего, веселого. Путевку в санаторий, где бомонд, интересные разговоры и встречи, он все-таки «выбил» и еще больше уверовал во всесилие маленького желтенького аппарата, стоявшего в застекленной будке рядом с нашей палатой. При расставании мы обменялись, как водится, телефонами и адресами.

Но позвонить ему я сумел только через пять-шесть месяцев. Ответила мне женщина, и по голосу я узнал супругу моего палатного соседа.

— Роберт Львович скончался, — грустно сообщила она.

Позднее я выяснил подробности. Оказалось, что Роберт Львович очень хорошо провел отпуск, был все время оживлен и очень деятелен. Но тут произошло что-то страшное: его домашний телефон о т р е з а л и. Конечно, по ошибке, спутав Роберта Львовича с каким-то злостным неплательщиком. Пока Роберт Львович бегал по разным конторам, добивался восстановления истины и справедливости, ему стало худо. Он слег и уже не смог оправиться от постигшего рокового удара судьбы. Так из-за нелепой случайности, из-за чьей-то злой небрежности оборвалась жизнь телефонного человека.