Чтение онлайн

Валингэм отпустил Пельдрама, и тот немедленно принялся за исполнение возложенного на него поручения. Было ли оно ему по душе — неизвестно, но к Марии Стюарт он никогда не чувствовал особенной симпатии, поэтому ему не приходилось употреблять насилие над собой, чтобы выполнить все, что от него требовалось.

Кэрлей и Ноэ были допрошены сейчас же после ареста, но не признали справедливости возведенного на них обвинения, а относительно того, что касалось Марии Стюарт, отговорились полнейшим неведением.

Их беспокойство отчасти улеглось, когда из Тауэра их переправили в дом Валингэма, но вскоре перед ними явились новые заботы, Будучи изолированы от всех, не имея ни малейшего представления о том, что делалось в то время на свете, они терзались неизвестностью, которая была для них тем тяжелее, что совесть их была нечиста. Их арест не отличался особенной строгостью, и условия жизни были неплохи. Но лакеи Валингэма отличались полнейшей непроницаемостью, и арестованным не удавалось выпытать у них ни единого слова. Тем не менее оба подозревали, что происходит что-то очень важное, в чем им уготована определенная роль.

В таком состоянии духа секретарей и застал Пельдрам, когда вошел к ним и резким тоном заявил, что их снова переводят в Тауэр, а на приготовления дают два часа. После этого заявления он ушел, чтобы позаботиться о конной страже, которая должна была конвоировать арестантов, а испуганные секретари Марии приготовились к самому худшему.

Когда Пельдрам явился снова, он застал их в страшно угнетенном состоянии духа и решил притвориться, будто тронут их судьбой.

— Только носов не вешать, друзья! — сказал он. — Если бы с вами хотели поступить, как с остальными заговорщиками, ваша песенка уже давно была бы спета!

— Чья песенка? — испуганно спросил Кэрлей.

— Черт возьми! Да вы ничего не знаете? — удивился Пельдрам.

— Мы изолированы от всего света, — ответил Ноэ. — Пожалуйста, расскажите, что произошло!

— Да, если дело обстоит так, то я сам ничего не знаю, — ответил Пельдрам.

— О, пожалуйста, расскажите! — взмолился Ноэ. — Вы не можете представить, как мучит нас эта неизвестность!

— Ну что же, в конце концов это ничему повредить не может! — согласился Пельдрам. — Так слушайте: все сообщество заговорщиков казнено, за исключением вас и тех, которые успели сбежать.

— Ну а королева? — вырвалось у Кэрлея.

Ноэ бросил на товарища укоризненный взгляд.

Пельдрам насторожился.

— О вашей королеве я не буду говорить, — ответил он.

— Могу лишь добавить, что с вами собираются поступить так же, как с ними. Выяснилось, что вы… Впрочем, это меня не касается.

— Что вас не касается?

— Выяснилось, что вы принимали близкое участие в замыслах Марии Стюарт; таким образом, вам не избежать наказания, если только вы что-либо умолчите в своих показаниях.

— Да мы ничего не знаем о делах королевы! — поспешил возразить Ноэ.

— Королева не замышляла ничего дурного! — прибавил Кэрлей.

— Меня это, господа, нисколько не касается, — с притворным равнодушием махнул рукой Пельдрам. — Ну, вы готовы?

— Мы к вашим услугам.

Оба секретаря последовали за Пельдрамом и под сильным конвоем были отправлены в Тауэр, где их приняли в свои объятия мрачные подземелья, на страже которых стояли сумрачные тюремщики.

Как могло казаться на первый взгляд, Пельдрам принялся за выполнение возложенного на него поручения довольно-таки неуклюжим образом, но на самом деле это был совершенно правильный путь, и разлученные между собой арестанты на все лады день и ночь повторяли про себя его слова. Каждому из них становилось совершенно ясно, что более всего может выиграть тот, кто первый принесет повинную.

Пельдрам неоднократно посещал их в камерах, не упуская случая внушать им каждый раз то же самое. Хотя никто из них не сделал признаний, но по истечении некоторого времени Пельдрам почувствовал, что почва достаточно подготовлена, и доложил об этом Валингэму.

Государственный секретарь только и ждал этого.

Чтобы выслушать показания обоих секретарей, была назначена целая комиссия под председательством его самого, разумеется, остальные члены этой комиссии сидели там только для вида.

В день допроса перед комиссией привели сначала одного Ноэ, и Валингэм обратился к нему необыкновенно ласково.

— Сэр, — сказал он, обращаясь к Ноэ, — ваша повелительница очень глубоко провинилась перед законом, и весьма возможно, что все ее соучастники вместе с ней должны будут предстать перед судом. Но соучастниками могли быть только лица, которые вели ее корреспонденцию, то есть секретари — вы и Кэрлей!

— Милорд, — после некоторого раздумья ответил допрашиваемый, — мне неизвестно никакой вины за королевой Марией, а тем менее могу быть виновным в чем-либо я сам.

— Вы хотите, может быть, сказать этим, что Мария Стюарт сама вела всю корреспонденцию?

— Да, она сама вела всю свою корреспонденцию, но то, что я видел, — была самая невинная переписка. Впрочем, отправкой корреспонденции заведовал не я, а Кэрлей.

Валингэм приказал увести Ноэ и привести Кэрлея.

Первые ответы Кэрлея были в общих чертах похожи на ответы Ноэ, но, когда ему предъявили показания Ноэ, что отправкой корреспонденции заведовал он, Кэрлей испугался и показал, что Мария Стюарт диктовала Ноэ все письма, и Ноэ потом исправлял ошибки и правил слог. Вновь вызванному Ноэ был предъявлен этот оговор, и он был принужден признаться, что это так и было. Но он добавил, что Кэрлей шифровал все письма и заботился о доставлении их по адресатам. Кэрлею пришлось признаться в этом, и, когда их обоих уличили в отрицании или, по крайней мере, в сокрытии важных показаний, им стали грозить пыткой. Напуганный этим, Ноэ признался, что письмо к Бабингтону, перехваченное властями и касавшееся планов бегства и деталей заговора, Мария Стюарт написала совершенно самостоятельно. Кэрлей должен был сознаться, что и это письмо он тоже шифровал. В конце концов оба секретаря сдались под угрозами и показали, что Мария Стюарт была отлично осведомлена о ходе заговора и замыслах заговорщиков.

На этом допрос был закончен. Теперь власти имели в руках все доказательства участия Марии Стюарт в заговоре.

Валингэм спешно принялся за доклад государственному совету, в этом докладе он объединил все показания и улики, что должно было послужить фундаментом для обвинения Марии Стюарт.

Между прочим, когда заговор был открыт, симпатии народных масс оказались на стороне Елизаветы, что доказывало, насколько в воображении заговорщиков были преувеличены любовь и сочувствие населения к Марии Стюарт. Очень часто на площадях и на народных собраниях раздавались голоса, проклинавшие Марию и ругавшие ее бранными словами, порочащими ее репутацию и честь. Но в то же время и жестокость расправы Елизаветы с заговорщиками вызывала порицания толпы.