Чтение онлайн

— Знаю.

— Не смущает? — интересуется Рита, но, кажется, не с целью уколоть или пристыдить, а с беспокойством, что ли.

Женщины эмпатичны, они чувствуют друг друга, пусть между ними и пропасть в двенадцать лет разницы в возрасте и тонну опыта.

— Мы просто приятели, — пожимаю плечами я.

— Приятели — это те, которые делают друг другу приятно? — простодушно уточняет Рита.

— Это те, которые делают приятно компании, в которой работают. Сейчас я положу твои художества в сумку, всё досконально изучу дома и завтра сделаю тебе приятно, обещаю, — говорю я, машу на прощание рукой и выхожу в холодный вечерний декабрь.

Но меня… смущает, очень смущает.

Каждый раз, когда признаюсь себе, что несмотря ни на что меня к нему неимоверно тянет. Что приятельство — всего лишь отмазка, попытка найти баланс между «нельзя» и «очень хочется». Что я готова придумать ещё десяток таких отмазок, чтобы быть к нему ближе, смотреть на него, слушать его, вдыхать его, мысленно фотографировать его улыбки, его сведённые брови, его скользящие по тёмным волосам пальцы.

И понимать, что мы никогда не будем вместе. Потому что он выбрал прекрасную, красивую, нежную Варю. А не жалкую, невзрачную, недостойную меня.

Следующие десять дней я пытаюсь уговорить себя, что мы с Петром не делаем ничего особенного. Ничего такого, чего стоило бы стыдиться и что выходило бы за рамки невинного приятельства.

Нет ничего особенного в том, что он появляется в «Пенке» гораздо чаще, почти каждый день, а иногда, кажется, и вовсе не заходит по своим важным юридическим делам к Наде, лишь забегает ненадолго выпить кофе и поболтать со мной и бариста за стойкой.

Нет ничего особенного в том, что я регулярно ловлю на себе его взгляд. Бывает, дёргаю подбородком в вопросе «Чего надобно?», но он не реагирует, и тогда я решаю, что мы играем в гляделки, и стараюсь не моргать, пока не скатываюсь в глупое хихиканье.

Нет ничего особенного в том, что он ещё раз между делом называет меня малышом, а я его не останавливаю. Не хочу останавливать.

И совершенно нет ничего особенного в том, что однажды я нахожу на столе рядом с ноутбуком жухлый кактус из супермаркета, а на единственной сохранившейся иголке висит клочок бумаги с надписью «Спаси меня» и грустным смайликом. И я знаю, кто его сюда поставил. И этот кактус мне милее самых пышных букетов из чайных роз, а кривой мужской почерк — как бальзам на душу: должен же быть у этого человека хоть какой-то физический изъян.

А ещё нет ничего особенного в том, что когда во время очередной утренней планёрки по поводу новогодней вечеринки Рита топит нас под лавиной своих оригинальных, уже почти бредовых идей, Пётр не выдерживает и говорит:

— Ну, сестра. Свирепые, однако, у тебя забавы. Похищенья малолеток, драки. А на каникулах чем ты душу отводишь? Дома поджигаешь?

Рита разом замолкает, лишь обескураженно пискнув:

— Кто? Я?

— Не ты, — успокаиваю её. — Квентин Компсон.

Потому что я мигом узнаю затопленного запахом жимолости героя Фолкнера, и Пётр многозначительно улыбается мне в ответ, но никто, совершенно никто не понимает, что сейчас произошло.

Также нет ничего особенно в том, что когда я заканчиваю с праздничным декором «Пенки», всё-таки сделав ставку на разноцветные пуансеттии и не прогадав, и валюсь от усталости на диван в пустой подсобке, Пётр приносит мне чашку зелёного чая, ставит рядом, а потом достаёт из кармана упаковку ирисок «Меллер» с белым шоколадом. Моих любимых — тех самых, за которыми он бегал по ночам, а я, разморённая эросом, ела их вприкуску с чипсами. И я протягиваю руку и хватаюсь за пуговицу на рукаве его пальто, вынуждая задержаться. И просто несколько секунд постоять молча рядом, пока не отпущу.

Ведь нет ничего особенного в том, что однажды Рита намекает, что у меня, кажется, появился тайный поклонник, и указывает на пробковую доску рядом с яркой дверью в туалет для посетителей. Мы обычно крепим туда расписания мероприятий в «Пенке», а гости кофейни — записки с отзывами, рисунки, инстакс-снимки и объявления разного толка от «сниму комнату» до «продам мопед». А сейчас там вдруг появляется фотография, на которой я. Сижу на глубоком подоконнике «Пенки», поджав под себя ноги и зарывшись в подушки, и что-то печатаю в своём потрёпанном айфоне, закусив губу. Волосы растрепались, и в ломаной паутинке внезапно рыжеватых прядей вокруг лица запуталось низкое зимнее солнце из окна. И на этой фотографии я вдруг самой себе кажусь… красивой. И почему-то у меня совсем не возникает вопросов, кто её сюда прикрепил.

— Эй! — окликаю я Петьку, пронёсшегося мимо меня из подсобки к выходу, и он оборачивается в дверях, говорит, что очень спешит на встречу, а потом подмигивает мне.

И в том, что я снова зову его Петькой, пусть только в своих задушевных внутренних диалогах, тоже нет ничего особенного.

Как и в том, что однажды я пытаюсь сфотографировать для инстаграма простую эмалированную кружку чёрного кофе в татуированных руках Ярослава, а Рита всячески мне мешает, подсовывая в кадр жухлые декабрьские кленовые листья якобы для атмосферы. Сам Ярик в это время заводит беседу с облокотившимся на барную стойку Петькой, и от банального «талой водой не напьёшься» их разговор уходит в обсуждение опыта походов и мирных спусков на байдарках, а потом и экстремального рафтинга и альпинизма. Слушаю вполуха, без конца отвлекаясь на Риту, но улавливаю, как Петька жалуется, что от вступления в «Клуб семи вершин» [11] его отделяют лишь непокорённые массив Винсон в Антарктиде и Эверест в Гималаях. И если восхождение на первый требует только бюджет маленькой африканской страны, то на второй — бюджет нескольких стран и двухмесячный отпуск, который он пока себе ну никак позволить не может. Я злобно зыркаю на мельтешащую в кадре Ритку, теряя нить разговора, и не сразу понимаю, что последний вопрос он задаёт мне:

— Ась, ты же была на Килиманджаро?

— Была, — буркаю я. — Первого января.

А потом осознаю, что…

И поднимаю на него глаза.

И натыкаюсь на глубокий, окутывающий взгляд, от которого нет никаких сил оторваться. Как нет и сил прикусить язык и не сказать:

— Пятого — на Эльбрусе. Шестого — на Аконкагуа. А чуть раньше, четвёртого, — на Денали, и небо там зеркальное.

И в эту секунду нити, когда-то нас опутывающие, а потом разорвавшиеся и снова собранные из тысячи обрывков, аккуратно соединённых мной маленькими узелками, — эти нити крепнут, превращаются в толстые канаты, которые вот-вот, кажется, опять завяжутся в замысловатые морские узлы.

— А так можно? — спрашивает Рита, суя свой любопытный нос в экран фотокамеры. — Эти горки где-то рядом?

— Всем спасибо, все свободны, — вырываюсь из оцепенения я. — Пойду обрабатывать фотографии.

Марширую к своему столику, резким движением запихиваю карту памяти в слот на ноутбуке и нетерпеливо вожу пальцем по тачпаду, будто это как-то ускорит процесс. А потом набираюсь смелости и снова смотрю на Петра. Он не сдвинулся с места, так и стоит, привалившись к стойке и глядя мне в глаза. Глубже глаз. Прямо туда, где я храню все воспоминания о лучших новогодних каникулах в моей жизни. И улыбается — едва заметно, но так, что на правой щеке появляется ямочка. Моя ямочка.

И нет ничего особенного в том, что той же ночью я ласкаю себя, представляя именно его руки, его запах, жар его дыхания и тяжесть его тела, а не фантазируя о каких-нибудь страстных гэнг-бэнгах с альфа-самцами, драконами, ректорами или что там ещё предпочитают девушки.

Нет в этом всём ничего особенного.

Мне даже кажется, что я полностью контролирую ситуацию.

А потом всё идёт по пизде наперекосяк.