Чтение онлайн

Я сижу прямо на полу в подсобке «Пенки» и старательно плету конусы из сетки-манье. Мастер-класс по созданию ёлок из суккулентов, который я вызвалась провести и на который уже записалось целых четырнадцать человек, должен вот-вот состояться, и сегодня я вдруг распереживалась, что не успею всё подготовить в срок, поэтому осталась в кофейне после закрытия, чтобы всласть поорудовать плоскогубцами, соединяя проволоку идеально ровными швами.

Мне уже приходилось задерживаться в «Пенке» почти до ночи, и я тщательно зазубрила процедуру ухода: погасить везде свет, включить сигнализацию, выйти через заднюю дверь, захлопнуть её на магнитный замок и дождаться окончания звукового сигнала. Именно так я и сделаю, сейчас только сплету ещё парочку конусов.

Но в мою блаженную тишину вечеринки для одного маленького трудоголика вдруг врываются посторонние звуки. Понимаю, что в кофейне кто-то есть, но наша уборщица Гульназ точно уходила, я ещё не выжила из ума и помню, как прощалась с ней. Бесшумно поднимаюсь на ноги, перехватываю плоскогубцы поудобнее и напрягаюсь, но облегчённо выдыхаю, когда в дверях подсобки появляется Пётр.

— О, привет, малыш.

— Привет, крепыш. Ты меня напугал.

На нём спортивные штаны и мешковатая серая толстовка, капюшон надет на голову, красная куртка бесформенным комом зажата под мышкой. Устало облокачивается на дверной косяк, рассматривая мои сетчатые завалы вокруг.

— Прости, не хотел. Не знал, что ты ещё тут. Забор делаешь?

— К Новому году готовлюсь, — усмехаюсь я и снова усаживаюсь на пол.

— С длинными плоскогубцами? Очень празднично.

— У меня ещё и циркулярка есть, регулярно использую.

— Господи, не женщина, а мечта! — смеётся Пётр. — Может, и кран на кухне починишь?

— Сантехником, насколько помню, ты тут подрабатываешь.

— Эх, — вздыхает он. — Точно.

— А что с краном?

— Надя позвонила, сказала, что он течёт, просила заехать посмотреть. Пойду отрабатывать зарплату.

Он уходит на кухню, и я чуточку пялюсь ему вслед, но возвращаюсь к своим сетчатым конусам. И кручу их ещё минут десять, пока из недр «Пенки» не раздаётся:

— Ааась! Есть хочешь?

Живот тут же радостно урчит «Хочу», и я поддерживаю его ликование, потому что сегодня у Майи Давидовны выходной и нам с ним не выдали картонку с ужином навынос. Откладываю плоскогубцы, снимаю перчатки и иду на кухню, где Пётр расставляет на большом блестящем столе из нержавейки всякие контейнеры с едой из холодильника.

— Я всё собиралась какой-нибудь бутерброд себе соорудить, — говорю, — но меня погубила лень.

Пётр как раз пытается по запаху определить вкус содержимого очередного судочка, но отрывается от этого важного занятия и вопросительно смотрит на меня.

— Какой олень?

— С бубенцами, — отзываюсь я, с любовью поглядывая на воздушный бабагануш.

— Это я олень, что ли? — уточняет Пётр, и только тут я понимаю, что наш разговор зашёл куда-то не туда.

Замираю с пакетом мини-морковок в руке и, игнорируя позывы желудка быстро и вообще не глядя всё тут схомячить, а не напрягать мозг, всё-таки отматываю сказанное к началу.

— Ты, конечно, порой очень олень, — киваю снисходительно, — но меня погубила лень. Слышишь? Погубила. Лень.

Пётр усмехается и протягивает мне банку с оливками — теми самыми прекрасными настоящими, а не местными магазинными. Всё забываю уточнить, откуда они берутся на этой кухне, но сейчас абсолютно точно съем их все до одной.

А потом мы долго топчемся у стола, с аппетитом уничтожая запасы и заготовки Майи Давидовны, и совершенно по-приятельски обмениваемся новостями: как прошёл день, как движется подготовка к вечеринке, какие фильмы сейчас идут в кинотеатрах, как поживает Платон.

А когда оливковых косточек скапливается достаточно, чтобы выложить ими на столешнице загадочную руническую надпись, Пётр вдруг говорит:

— Мне нравится, как ты ешь.

— Странный ты, — пожимаю плечами, набирая на брусочек свежего огурца остатки бабагануша. — Я ем руками, постоянно обляпываюсь и смешиваю несмешиваемое. Ты когда-нибудь белый шоколад с икрой пробовал?

Он отрицательно мотает головой.

— А с чёрной, говорят, ещё вкуснее. Но я на неё пока не заработала.

— Ась, я правда считаю, что ты очень красиво ешь, — сообщает Пётр, откусывая большой кусок румяной кукурузной булочки.

— Ой, да прекрати! Ты вот вообще целиком красивый, но я же тебе об этом не рассказываю. Наверняка и без меня полно таких рассказчиц, стоит только выйти на площадь, поднять руку — и сразу сотня желающих.

Он замирает и перестаёт жевать. Смотрит на меня удивлённо и спрашивает с полным ртом:

— Ышдеваешься?

— Ну а разве не так?

Он ещё пару секунд пристально меня сканирует, а потом… смущается! Тупит взгляд и принимается старательно жевать булочку. А закончив, выдаёт:

— Ну вообще, у моего кота чувство собственной важности выше, чем у меня.

Скептически угукаю в ответ.

— А в школе я и вовсе был жирным и прыщавым, — продолжает Пётр и кивает, наткнувшись на мой изумлённый взгляд. — Серьёзно. Не прямо таким уж совсем необъятным, но упитанным баклажанчиком в штанишках. — Он усмехается и забрасывает в рот хвостик солёного огурца. — Потом свалил учиться в Москву и как-то быстро отощал на общажных харчах. Ну и бегать ещё начал. Прыщи, однако, долго не уходили.

— Не могу поверить! — заявляю я.

Совсем не могу. Смотрю на него, крепкого, подтянутого и с сухими рельефными мышцами — их сейчас не видно, но я же знаю! — и не могу поверить, что когда-то он был пухляшом.

Пётр смеётся и многозначительно дёргает бровями:

— Поработаешь тут подольше и поверишь.

А когда понимает, что я не улавливаю связи, поясняет:

— Меня Майя воспитывала. Она и откармливала.

— Майя? — переспрашиваю я и тут же снова округляю глаза от удивления. — Наша Майя? Майя Давидовна?

— Ага. Неужели ты думала, что Надька пустит на свою кухню чужого человека?

— Она что, ваша родственница?

— Нет. Была… няней, наверное. Я называл её додой. Это значит «тётя» на иврите. Она была рядом, сколько я себя помню. Гуляла с нами, читала, возилась. Ну и пекла плюшки постоянно.

— А ваша мама? — спрашиваю я и тотчас прикусываю язык.

На секунду взгляд Петра темнеет, но он тут же пожимает плечами и делает себе бутерброд из крекера и ломтика сыра.

— Наша мама не хотела детей. Но советское воспитание, давление родителей, желание мужа — и родилась Надя. Они тогда жили в Тель-Авиве, отец работал врачом, мать худо-бедно занималась дочерью. И вроде как неплохо справлялась, но потом отец захотел сына, и — чудеса! — родился я. А когда мне было три года, мать слетела с катушек. Кричала, что мы не её дети, пыталась выгнать нас из дома, оставить на рынке или на детской площадке. Я, конечно, ничего не помню толком, Надька уже потом, сильно позже, рассказывала, ей на тот момент было одиннадцать, она всё очень хорошо запомнила. Отец водил мать к специалистам, она ненадолго приходила в норму, а потом по новой. Он её сильно любил, наверное. Поэтому в какой-то момент собрал наши с Надькой чемоданы и привёз сюда, к деду, своему отцу. Предполагалось, что временно, пока матери не станет лучше. Оказалось навсегда.